Ярмарка тщеславия - Уильям Мейкпис Теккерей

– Я буду говорить своему сыну то, что захочу. Я могу оставить его без единого шиллинга, если захочу. Я могу превратить его в нищего, если захочу. Я буду говорить, что хочу! – воскликнул старик.

– Я джентльмен, хотя и ваш сын, сэр, – надменно отвечал Джордж. – Всякого рода сообщения, которые вы имеете мне сделать, или приказания, какие вам угодно будет мне отдать, я попросил бы излагать таким языком, к какому я привык.

Когда Джордж напускал на себя высокомерный тон, это всегда преисполняло родителя или великим трепетом, или великим раздражением. Старый Осборн втайне боялся своего сына, как джентльмена более высокой марки. Вероятно, моим читателям по собственному опыту, приобретенному на нашей Ярмарке Тщеславия, известно, что люди низменной души ни перед кем так не теряются, как перед истинным джентльменом.

– Мой отец не дал мне образования, какое получили вы, он не предоставил мне ни тех преимуществ, какие имелись у вас, ни тех денежных средств, какими вы располагаете. Если бы я вращался в том обществе, где некоторые господа бывали благодаря моим средствам, пожалуй, у моего сына не было бы никаких резонов, сэр, кичиться своим превосходством и своими вест-эндскими замашками. Эти слова старик Осборн произнес самым язвительным тоном. – Но в мое время не считалось достойным джентльмена оскорблять своего отца. Если бы я сделал что-либо подобное, мой отец спустил бы меня с лестницы, сэр!

– Я никак не оскорбил вас, сэр. Я сказал, что прошу вас помнить, что ваш сын такой же джентльмен, как и вы сами. Я очень хорошо знаю, что вы даете мне кучу денег, – продолжал Джордж (ощупывая пачку банковых билетов, полученных утром от мистера Чоппера). – Вы упоминаете об этом довольно часто, сэр. Незачем опасаться, что я это забуду!

– Я хочу, чтобы вы помнили и о другом, сэр! – отвечал отец. – Я хочу, чтобы вы запомнили, что в этом доме – пока вам желательно, капитан, оказывать ему честь своим присутствием – я хозяин и что это имя… что вы… что я…

– Что прикажете, сэр? – спросил Джордж с легкой усмешкой, наливая себе еще стакан красного вина.

– Черт возьми! – выругался отец. – Чтоб имя этих Седли никогда здесь не произносилось, сэр!.. Ни одного имени из всей этой проклятой шайки, сэр!

– Это не я, сэр, упомянул имя мисс Седли. Мои сестры стали отзываться о ней дурно в разговоре с мисс Суорц. А я, клянусь, буду защищать ее где бы то ни было. При мне никто не посмеет пренебрежительно отзываться об этой девушке. Наше семейство уж и без того нанесло ей достаточно всяких обид и могло бы, я полагаю, вести себя приличнее теперь, когда она находится в унижении. Я застрелю всякого, кроме вас, кто скажет против нее хоть слово.

– Продолжайте, сэр, продолжайте, – произнес старый джентльмен: от гнева глаза его готовы были выскочить из орбит.

– Продолжать? Но о чем же, сэр? О том, как мы обошлись с этой девушкой, с этим ангелом? Кто твердил мне, чтобы я любил ее? Вы! Я мог бы выбирать и в другом месте, поискать, пожалуй, где-нибудь повыше, а не в вашем кругу, но я повиновался. А теперь, когда ее сердце стало моим, вы приказываете мне отшвырнуть его прочь и наказать ее; может быть, даже убить – за чужие ошибки. Клянусь Небом, это позор! – говорил Джордж, взвинчивая себя все больше и больше, с нарастающей горячностью и словно в каком-то экстазе. – Стыдно играть чувствами молодой девушки… такого ангела, как она. Эмилия настолько выше всех, среди кого она живет, что могла бы возбудить зависть; но она так добра и кротка, что просто удивительно, как кто-то мог ее возненавидеть. Если я брошу ее, сэр, то, как по-вашему, забудет она меня?

– Я не желаю, сэр, выслушивать всякие сентиментальные благоглупости и чепуху! – закричал отец. – У меня в семье не будет браков с нищими. Если вам не терпится выбросить восемь тысяч годового дохода, которые только ждут знака вашего, чтобы свалиться вам в руки, поступайте как знаете. Но тогда, клянусь Богом, забирайте свои пожитки и убирайтесь из этого дома на все четыре стороны! Ну что же, сэр? Намерены вы поступить, как я вам приказываю, или нет? Спрашиваю в последний раз.

– Женюсь ли я на этой мулатке? – проговорил Джордж, поправляя свои воротнички. – Мне не нравится ее масть, сэр. Предложите ее негру, сэр, который подметает улицу у Флитского рынка. Я не собираюсь жениться на готтентотской Венере.

Мистер Осборн рванул шнурок звонка, которым обычно требовал дворецкого, когда надо было подать еще вина, и с почерневшим лицом приказал ему вызвать карету для капитана Осборна.

– Все кончено, – сказал страшно бледный Джордж, входя час спустя к Слотеру.

– Что случилось, мой мальчик? – спросил Доббин.

Джордж рассказал, что произошло у него с отцом.

– Женюсь на ней завтра же! – воскликнул он. – С каждым днем, Доббин, я люблю ее все больше.

Глава XXII. Свадьба и начало медового месяца

Самый упорный и храбрый враг не может устоять против голода. Поэтому Осборн-старший был довольно спокоен насчет своего противника в сражении, которое мы только что описали, и с уверенностью ждал безоговорочной сдачи Джорджа, едва лишь у того выйдут припасы. Жаль, конечно, что молодой человек запасся провиантом в тот самый день, когда произошло сражение. Но, по мнению старика Осборна, такая передышка была только временной и могла лишь отсрочить капитуляцию Джорджа. В течение нескольких дней между отцом и сыном не было никакого общения. Первый сердился на такое молчание, но не тревожился, потому что знал, каким образом можно принажать на Джорджа (так он выражался), и только ждал результатов этой операции. Он сообщил сестрам Джорджа, чем кончился их спор, но приказал им не обращать на это внимания и встретить Джорджа по его возвращении, как будто ничего не произошло. Прибор для Джорджа ставился каждый день, как обычно, и, может быть, старый джентльмен ожидал сына даже с некоторым нетерпеньем. Однако Джордж не появлялся. О нем справлялись у Слотера, но там сказали, что он со своим другом, капитаном Доббином, выехал из города.

Как-то раз, в бурный, ненастный день в конце апреля – дождь так и хлестал по мостовой старинной улицы, где находилась кофейня Слотера, – в помещение этой кофейни вошел Джордж Осборн, очень осунувшийся и бледный, хотя одетый довольно щегольски – в синий