Крысы плывут по кругу - Анастасия Евстюхина

стройна… Никто же не знал про голос матери в ее голове, комментирующий с насмешливой укоризной каждую проходящую мимо женщину. «Ну чего вот она лосины надела? Жопа же как комод». «Чего вот она с таким рылом мороженое ест? На воде надо сидеть с таким рылом. На одной воде». «Смотри! Какой ужас! Жир нависает над поясом джинсов, как монтажная пена. Низкая посадка – точно не для нее…»

Голос говорил гадости и тогда, когда Наташа смотрела с симпатией на какую-нибудь «запрещенную» еду. «Давай-давай, хочешь, чтобы щеки из-за спины торчали? Съешь это пирожное». «Давненько не меняла гардероб? Картошка фри – именно то, что нужно, чтобы стать на три размера больше».

Наташа не хотела слушать материнский голос. А единственный способ этого избежать – есть вареную грудку, зерновые хлебцы и пресную брокколи на пару. Это правильно и хорошо.

Еще правильно – ходить в спортзал.

Если Наташа ленилась больше недели, было кому напомнить ей, какой огромной и неуклюжей она станет, если забросит занятия.

Во время беременности назойливый голос, провожавший ехидными комментариями каждый проглоченный кусок, куда-то исчез. Наташа ела легко и свободно, позволяла себе калорийные десерты и многоэтажные бургеры, не испытывая угрызений совести, ни в чем себе не отказывая; она чувствовала, что эта пища особенная, что она не превращается, как в другие периоды жизни, в бока и противные полужидкие подушечки на внутренней стороне бедер – эта пища превращается в ребенка, она будто бы обретает в нем новую долгую жизнь, душу, и потому она может быть съедена только с радостью, с восторгом, с восхищением – самая счастливая еда, поглощаемая ею в жизни.

К великому Наташиному облегчению, во время беременности голос не напоминал и о спортзале.

Как жаль, что всего только девять месяцев продлится беззаботное время!

В одиннадцатом классе у Наташи не осталось никаких сомнений – она поступает на биофак. Хотя совсем не хочет. Хотя совсем не знает и не любит биологию. Потому что мама с кем-то там поговорила в приемной комиссии. Потому что у мамы знакомства в ученой среде. Потому что после биофака мама точно сможет помочь устроиться и Наташа «не будет одна как перст».

– Ты же без меня пропадешь! Мне важно знать, что ты не останешься без куска хлеба!

– Мама… Можно мне хотя бы попробовать поступить на дизайн? Один разочек… Там большой конкурс. Если не поступлю – точно пойду на биофак, обещаю.

– Мы уже сто раз говорили об этом! Зачем тебе этот дизайн? Дизайнеров как собак нерезаных. Никому они не нужны. И сидят на фрилансе, от заказа до заказа перебиваясь. Я не хочу тебе такой жизни! В институте у тебя хотя бы будет гарантированный постоянный доход.

Наташа пыталась ценить то, что делала для нее мать. Она училась говорить с ней и слушать ее, слышать. Она пыталась вникать в материны аргументы, понимать их и принимать. Не может же мать желать зла своему ребенку?

На биофаке стало хуже. Наташа с трудом вталкивала в себя огромные объемы информации, липкой, тусклой и безвкусной, как холодная манная каша. Она еле-еле тянула на тройки, хотя посещала все лекции и семинары. Мать кричала, запирала Наташу в комнате, говорила забегавшим подружкам, что ее нет дома. Она сажала Наташу с учебниками. Наташа сидела, честно глядя в страницы. Но проклятая каша из непонятных слов и чужих смыслов не входила в ум. Если удавалось выучить немного, то на другой же день все опять забывалось. Наташа плакала и просила мать оставить ее в покое. Она грозилась сбежать из дома и вскрыть вены… Мать пугалась, садилась с дочерью рядом, обнимала, плакала. Наташа тоже плакала, извинялась за шальные слова. Мать гладила, как в детстве, говорила на ушко милую чепуху. Наташа расслаблялась, льнула. Она верила в материнскую любовь, безусловную, бесконечную.

– Никто не будет любить тебя так, как я, – сквозь всхлипы повторяла мать, – никто и никогда, моя девочка…

– Я знаю, знаю, мама… – отвечала, усиливая объятие, Наташа, – я знаю.

А потом случился рак.

Вернувшись с пар, нашла Наташа позабытое на столе врачебное заключение. Задыхаясь от ужаса, снова и снова вчитывалась она в размашистые, похожие на распущенное вязание, строчки. Разом Наташа поняла все скрытые смыслы.

«У нас мало времени, дочь…»

«Пока есть время, я хотела бы тебя устроить».

«Никто не знает, сколько нам отпущено».

«Ты самое главное, что у меня есть, и мне хотелось бы быть за тебя спокойной».

Наташа покорилась. Совестно ей было провожать мать на тот свет уязвленную, огорченную, несчастливую… Верить хотелось: успехи на биофаке поддержат ее, помогут победить болезнь. С небывалым напором принялась Наташа штудировать ненавистные непонятные предметы. Дело пошло на лад. Мать стала ласковая, близкая, своя. Наташа стала послушная, домашняя, растеряла подружек. Она проводила с матерью каждую свободную минуту. Мама слабела, делалась нежная, нестрогая, нестрашная. Мать и дочь шли друг другу навстречу медленно, мелкими шажками, а потом опять случился болезненный откат…

Мать отказалась от операции.

Наташа провалила важный экзамен.

– Я имею право умереть со всем своим ливером внутри! Это мой выбор! И не надо меня уговаривать!

Мать кричала. Наташа кричала и хлопала дверью.

– Нет, ты не имеешь права! Нельзя отказываться от шанса! Ты вот так запросто оставишь меня здесь, да? Одну?

– Никакой это не шанс! Десять процентов. В лучшем случае! Вспорют мне брюхо, выпотрошат как рыбину, и все равно помру. Не бывать этому!

Мать потрясала в воздухе исхудавшими руками. Наташа плакала и грозила. Мать плакала. Плакали они обе. Злились. Съехал хлопковый платок с лысой головы умирающей. Простила Наташа. Дрожащими руками вернула платок, завязала аккуратно, поцеловала материны веки, виски. Простила и мать. И все началось сначала.

Бесконечная дорога друг к другу. Мелкими-мелкими шажками.

А потом мать умерла.

И некуда стало идти.

Когда умирает мать, то сразу сиротеешь. И совершенно неважно, сколько тебе лет, какие отношения связывали вас и как много прочих родственников у тебя осталось. Внутри просыпается одинокий испуганный ребенок, которого теперь некому утешать.

Невидимая пуповина, однажды и навсегда связавшая тебя с матерью, не разрывается; она просто не может разорваться… Но что-то с ней происходит, что-то меняется. Ты понимаешь это не сразу, но потом начинаешь чувствовать. Теперь твоя пуповина одним концом уходит в землю.

Если долго плакать, мир видится завернутым в пленку, как новая мебель.

Постовая сестра сунула Наташе оставшиеся после матери вещи: нательный крестик, молитвенник, горстку шоколадных конфет…

Наташе пришла странная мысль, что эти конфеты хоть и еда, но будто бы уже