Баку – Воронеж: не догонишь. Молчание Сэлинджера, или Роман о влюбленных рыбках-бананках - Марк Зиновьевич Берколайко

своей манере: «Если вы оставите противнику хоть тонну нефти, мы вас расстреляем, но если вы уничтожите промыслы, а немец не придет, мы вас тоже расстреляем». Байбаков, которого вождь еще в конце тридцатых учил, что главное для молодого наркома – это «бичьи» нервы плюс оптимизм, решился возразить: «Вы не оставляете мне выбора, товарищ Сталин». – «Выбор здесь», – ответил Верховный главнокомандующий и постучал пальцем у виска. Этот ответ Сталина трактуют как призыв напрячь ум, но рискну предположить, что был в нем еще один смысл: пуля в висок из собственного пистолета, – до того как в затылок выстрелят из энкавэдэшного.

…Штаб Южного фронта уже поспешно «переместился» в Туапсе, а бригады, руководимые Байбаковым, еще бетонировали скважины моздокских промыслов, взрывали станки-качалки и нефтепроводы. В Москву штабисты доложили, что нарком погиб, а на самом деле он и его подчиненные чудом успели уйти к партизанам, и спустя два дня Николай Константинович добрался через горы до Туапсе.

Под Грозным же не законсервировали ни одной скважины, а когда немцы разбомбили промыслы и нефтеперегонные заводы, то пожары невиданной силы были потушены и все разрушенное восстановлено – за считаные дни.

Полгода фашистские дивизии оккупировали Северный Кавказ, но им не досталось не только ни одной тонна, но и ни одной капли нефти!

Итак, Байбакова в Шамхоре повели осматривать школу, в которой учился восьмиклассник Фарман Салманов, – говорящий по-русски почти так же свободно, как и на азербайджанском, он-то и давал министру пояснения. Прощаясь, тот спросил, кем хочет стать паренек после окончания школы, на что получил ответ: «Нефтяником». – «Это хорошо, – одобрил Байбаков, – нефть – будущее нашей страны». И в 1948 году Фарман, проработав до того два года коллектором Ширванской комплексной геологической экспедиции, поступил на геологоразведочный факультет, – чувствуете, как неустанно трудилась судьба! – Азербайджанского нефтяного института, который к тому времени уже назывался Азербайджанским индустриальным. В 1954-м, перед окончанием института, он написал письмо Байбакову с просьбой направить его на работу в Сибирь. Министр собрату своему по alma mater не отказал, и Фарман Салманов два года, работая начальником нефтегазоразведочных экспедиций, искал нефть в Кемеровской и Новосибирской областях.

На этом работа судьбы не завершилась, а в дело вступили еще и огромный талант молодого геолога и унаследованное от деда Сулеймана бунтарство! Фарман Салманов счел дальнейший поиск нефти и газа в Кузбассе бесперспективным, начальство в Новосибирске слушать его не хотело, и тогда он в августе 1957 года самовольно (!), тайком (!) перевел свою геологическую партию в Сургут. Это был неслыханный по дерзости поступок, который вполне могли счесть проступком или даже преступлением, а на поддержку Байбакова рассчитывать не приходилось: Николай Константинович хоть и был уже в то время Председателем Госплана СССР, но, резко возразив против поспешного и оказавшегося провальным перехода от отраслевой к территориальной системе управления экономикой (полюбившиеся Хрущеву совнархозы), вскоре попал в опалу и был сослан в провинцию.

То, что сделал Салманов, было настолько вопиющим (головы летели за куда меньшее), что начальство струсило, – будь оно за это благословенно! Избегая огласки, задним числом, оно выпустило приказ о переводе партии в Сургут.

Почти четыре года Фарман Курбан-оглы, или Фарман Курбанович Салманов и поверившие в него работники геологической партии, зимой замерзая на 50-градусном морозе, летом увязая в болотистых топях, измученные комарами, мошкой и неустроенным бытом во времянках, искали нефть.

Никем не сменяемые, финансируемые по минимуму – искали. Упорно и безуспешно.

Но 21 марта 1961 года, словно бы в честь любимого азербайджанцами праздника Навруз-байрам, ударил первый фонтан. Всем оппонентам экпедиции была отправлена телеграмма: «Уважаемый товарищ, в Мегионе на скважине № 1 с глубины 2180 метров получен фонтан нефти. Ясно? С уважением, Фарман Салманов». Оппоненты ответили, что это случайность, что недели через две-три фонтан иссякнет, так как по-настоящему большой нефти в Западной Сибири нет и быть не может; мол, Губкин сболтнул, а упрямые глупцы поверили.

Судьба поусмехалась, испытывая Салманова и его людей еще два с половиной года, а в октябре 1963-го фонтан забил из скважины в районе Усть-Балыка. Начальству сообщили о том, что скважина «лупит по всем правилам», а на имя Хрущева ушла телеграмма: «Я нашел нефть. Вот так, Салманов».

Теперь это уже стало ясно всем: Губкин не сболтнул, а предвидел; Салманов поверил и нефть нашел. Большую нефть, а этот упрямец утверждал, что огромную, утверждал, что еще и газ есть, только не огромный – а гигантский!

Кстати, насчет Кузбасса он тоже оказался прав.

Тем временем Байбакова вернули в Москву, а с 1965-го, когда Хрущев уже был отстранен от власти, он в течение двадцати лет возглавлял Госплан СССР (с Горбачевым, естественно, не сработался). Алексей Николаевич Косыгин доверял ему безоговорочно, и в Западную Сибирь пошли большие ресурсы.

Окупившиеся тысячекратно!

О том, как ничтожества во главе с бровастым генсеком и Сусловым, подлинной реинкарнацией Победоносцева, мешали работать Косыгину, и впрямь последней надежде Советского Союза на динамичное развитие и даже мировое лидерство, свидетельствует, в том числе, известный лично мне факт – в масштабах страны малозначительный, но очень красноречивый.

Байбаков хорошо знал и ценил моего отца, своего ровесника, учившегося в том же Азербайджанском индустриальном институте, правда, несколько позже (сыну служащего для поступления в вуз требовалось сначала наработать такой стаж, после которого его могли бы приравнять к рабочим или крестьянам) – сначала как одного из лучших студентов и секретаря институтского комитета комсомола, а потом как толкового нефтеразведчика и инженера-экономиста. В начале 1965 года, когда Министерству нефтяной промышленности СССР, обескровленному совнархозовскими новациями, стало придаваться прежнее значение, Николай Константинович предложил отцу переехать в Москву и возглавить Управление сводного планирования. Пришлось бы пару-тройку лет прожить вдали от семьи, одному, в скромной министерской гостинице для командированных, но отец с превеликой радостью согласился. Его кандидатура была одобрена во всех управленческих и гэбистских инстанциях, оставалось пройти утверждение в Отделе промышленности ЦК партии, однако там воспротивились: процентная норма сотрудников-евреев в этом министерстве уже была выполнена, а перевыполнять ее никто не решался. Байбаков, председатель Госплана СССР, заместитель председателя Правительства, был не просто уязвлен, он понимал, как важно иметь в одном из ключевых министерств, – тем более что предстояло ускоренное развитие добычи и инфраструктуры в Западной Сибири, – человека, цифрам и расчетам которого можно доверять, не перепроверяя, а потому надавил на секретаря ЦК по промышленности. Тот, страхуясь, побежал советоваться к Суслову, который без долгих раздумий сказал категорическое «нет». Косыгин, спасая репутацию Байбакова, своего ближайшего соратника, обратился к Брежневу, который примирительно ответил: «Алексей Николаевич, ну как же мы с тобой можем игнорировать мнение ЦК?»

Понятно, что ему, сравнительно недавно разместившемуся в кресле № 1 Советского Союза, не хотелось лишний раз спорить с великим инквизитором Сусловым, да еще и по столь ничтожному (с его точки зрения) поводу, но, право