По линии матери - Александр Снегирев

Спустя два дня, 24 марта, приват-доцент пишет смелее: “…моё тело рвётся к тебе, я хочу жить так, чтобы мои стремления были осуществлены, – это моё право, если бы я старался заглушить своё чувство во имя отвлечённых понятий о супружеском долге, о верности семье, я был бы лицемером. Я горд своим счастьем и хочу пользоваться им. Вот моя психология”. Что и говорить, знакомые каждому мужчине тезисы.

Письма к Анфисе рисуют весьма выразительный портрет Михаила Павловича. Он восторженно-сентиментален: “Пробуждение весны. Молодая трава. Тают льдинки у берегов. Отчего тебя нет со мной?” 9 мая 1912 года он пишет: “…после твоего поезда чувствую себя осиротелым. На душе печально и даже совсем скверно. Отношения с женой чрезвычайно обострились. На днях произошёл следующий диалог: «Ты ездил не к больному! – Я ездил не к больному. – Дай мне слово, что этой поездкой всё закончится! – Не могу! – Кто она? – Разве я могу это сказать! – Свободна или не свободна? – О её личности я не скажу ни слова! – Ты хочешь жить отдельно от семьи? – Пока нет»”. В конце Михаил Павлович добавляет, что чувствует себя во враждебном лагере и невыразимо страдает оттого, что Анфиса живёт с другим. Не будучи знатоками научных трудов Михаила Павловича, осмелимся, однако, предположить, что его письма к Анфисе тоже являются своего рода исследованием. Исследованием, созданным поневоле, со всей искренностью человека, не видящего себя отчётливо со стороны, а потому чрезвычайно откровенным.

В свете этих раскованных, вполне ницшеанских трактовок морали показательно выглядит аттестат первоклассника Седьмой Санкт-Петербургской гимназии, совсем ещё юного Михаила Павловича, за 1889–1890 учебный год. Наибольших успехов он достиг в Законе Божьем, а также в прилежании, поведении и внимании. В 1890 году мальчика перевели в Симбирскую гимназию, прошение подал дед, Антон Фёдорович Красников. Городской врач Смоленский выдал свидетельство, что мальчик “не одержим никакими физическими или умственными недостатками”, особо указав на хорошо принявшуюся прививку от оспы. На первом курсе оценки у Михаила Павловича почти сплошь пятёрки, на пятом – удовлетворительные. Судя по всему, Михаил Павлович был баловнем, хорошим мальчиком, паинькой, решившим вкусить плоды свободы. Фотография студенческих лет, на которой запечатлён молодой человек с, что называется, приятным лицом, густой, зачёсанной назад шевелюрой и пушистыми усами, это подтверждает.

Анфиса Меркульева-Кузнецова, адресат писем М.П. Никитина и мать его дочери Вероники

Вернёмся к дате рокового свидания – 19 февраля 1912 года пришлось на первый день Великого поста, на понедельник, на Чистый понедельник. Бунин написал свой великий рассказ в 1944 году; описанные события происходят в Чистый понедельник то ли 1912, то ли 1913 года. Если бы Анфисе довелось прочитать рассказ, она бы непременно усмотрела в нём роковую связь со своей собственной жизнью. Кстати, в том самом докладе о чеховских произведениях Михаил Павлович высказывает любопытную мысль о роли искусства: “Искусство есть, прежде всего, сокращение действительности. Художник для создания своих образов выбирает из действительности лишь некоторое количество черт”. Позволим себе, прибегнув к методу сокращения, изучить его письма. Нарезав из писем Михаила Павловича к Анфисе самые выразительные слова и фразы, получаем вполне себе стихотворение. Михаил Павлович, кстати, писал стихи. Впрочем, стихи, появившиеся помимо его воли, пожалуй, повыразительнее.

Ласкаю тебя

Часто

Мысленно

Как называются твои духи?

Хочу иметь

их

Покрываю тебя поцелуями

Я вовсе не дурной

Тело рвётся к тебе

Пробуждение весны

Молодая трава

У меня есть семья

Не привык отступать

Наш вопрос считаю решённым

Приурочить разрыв с женой к началу лета

Берег лазурного моря

Осенью найти квартиру

Пусть время покажет, пусть время покажет

* * *

Две моих девочки больны скарлатиной

Температура

Шелушение

В душе царит хаос

Любовь к тебе

Любовь к моим девочкам

Мечтания о совместной жизни – преступление

по отношению к детям

Нравственная боль

Вина перед тобой

С женой не говорил

Хочу чувствовать твою

духовную

телесную

близость

Мы должны

принадлежать

друг другу

всецело

летом

В течение месяца

В том самом докладе о Чехове приведена реплика героя повести “Дуэль” Лаевского: “…клянусь тебе, я буду человеком. Буду! <…> Я давно не переживал таких светлых, чистых минут, как сейчас у тебя”. Лаевскому двадцатипятилетний Михаил Павлович ставит истерию со всеми её типичными чертами. Что Михаил Павлович сказал бы о самом себе, если бы смог оценить свои письма беспристрастно? Возможен, впрочем, и другой взгляд: Михаил Павлович неосознанно подражает Лаевскому, как и все мы подражаем литературным персонажам.

Переписка с Анфисой длилась вплоть до 1925 года, когда Михаил Павлович назвал Анфису уже не “милой моей деточкой”, а человеком и женщиной.

Моё отношение к тебе как к человеку

Как к женщине

Никогда измениться не может

Уехать для любви с тобой

Я не могу Уверен, ты поймёшь

Но вернёмся в 1914 год. Эссенция писем Михаила Павловича к Анфисе на тот момент выглядит так:

Никогда после разлуки с тобой не испытывал к жене такой отчуждённости душевной и физической

Тоска по тебе растёт

Неужели нельзя сделать так, чтобы мы могли соединить наши жизни?

Может, боязнь за детей напрасна? Жизнь проходит!

Стыд, раскаяние, гадливость, возобновление близости с женой

Чувствую себя изменником по отношению к тебе

Невыносимо страдаю

Не хочу никого, кроме тебя

Хочу быть твоим и только твоим

Хочу, чтобы наши нити сплелись – у меня наука, у тебя искусство

Общая жизнь

Взаимная близость

Созвучие душ

Себе я взял бы двух старших девочек

Моя жена не в состоянии дать надлежащего воспитания

Утром девочки будут в школе, остальную часть дня с воспитательницей

Мы могли бы поселиться в соседних квартирах

Придётся выдержать борьбу, я готов к ней

Эти письма не уступают текстам Чехова. По крайней мере, по уровню душевных метаний и всяческих противоречий. Тут и психологическое насилие, и безыскусный эгоцентризм, и последствия детской избалованности вкупе с наказаниями, и желание выговориться, и получение специфического наслаждения от собственных фантазий. Михаил Павлович был не только экстраординарным профессором по должности, но и незаурядным персонажем по призванию. Что именно он подразумевал в своём письме под искусством (“у меня наука, у тебя искусство”), понять нелегко. Судя по сохранившейся трудовой книжке Анфисы Ильиничны двадцатых-тридцатых