Записки Терезы Нумы - Дача Мараини

Один глаз слегка косил. Я всегда смотрела на этот глаз и думала: боже, неужто у мадонны глаз и в самом деле косил? В церкви я просиживала часами, уставившись на косой глаз мадонны.

Большую часть дня я проводила с Амелией и Розальбой. У них не было деспота отца. Они могли выходить из дому когда угодно и делать что угодно.

Амелия и Розальба были моложе меня. Я была самая старшая. И потому командовала я. Например, я говорила: «Пошли ловить крабов». И мы шли ловить крабов. Или: «Пошли охотиться на кузнечиков». И мы шли охотиться на кузнечиков.

Мы ловили этих кузнечиков и засовывали их в коробки с дырками. Иногда отрывали им лапки, чтобы поглядеть, как они будут хромать. Я говорила: «Пошли на ярмарку», — и мы шли на ярмарку. Но поскольку у нас не было денег, то мы довольствовались тем, что наблюдали, как веселятся другие.

Однажды мы очутились возле небольшой виллы на берегу моря. Это была летняя дача, на которую зимой никто не приезжал. Я говорю:

— Залезем в сад!

Из-за ограды торчало фиговое дерево.

— Пошли наберем немного инжира! — предлагаю я.

Мы перелезаем через ограду и оказываемся в саду.

И вот, покамест мы собираем инжир, моя двоюродная сестренка говорит:

— Почему бы нам не посмотреть дом?

— А как мы туда попадем, коли дверь заперта? — замечает Розальба.

— Ну, это пустяки, — говорю я и, навалившись плечом на дверь, открываю ее.

Не раздумывая, заходим внутрь. Никогда я еще не видела такого шикарного дома. Кровати с вышитыми покрывалами, шкаф с расписными дверцами, сверкающая кухня, диван с подушками, расшитыми цветами. Говорю:

— Знаете что? Давайте отдохнем и поедим: кухня есть, посуда есть, есть все, что нужно.

— А еда? — спрашивает Розальба.

— Еду возьмем тут. Кстати, пополню-ка я свои домашние запасы, — говорит Амелия, — возьму немножко масла и макарон.

— Я тоже, — говорит Розальба.

И мы располагаемся как дома. Закатываем обильный ужин. Розальба пережгла соус. А нас это — неизвестно почему — приводит в неистовое веселье. С шутками и прибаутками съедаем по огромной порции спагетти с подгорелым соусом, которые, однако, кажутся нам восхитительными.

Затем разбираем постели, чтобы поспать. Снимаем покрывала, складываем их вчетверо и убираем в сторону. Вытаскиваем подушки. Они набиты нежнейшим пухом. По нежности их можно сравнять разве что со сливками. Забираемся под одеяла.

После стольких ночей, проведенных под грузовиком, я чувствовала себя папой римским. От восторга я просто извертелась в этой шелковой постели.

Чтобы продлить наслаждение всем этим теплом и уютом, я старалась оттянуть сон. Я облокачивалась на подушку, и локоть погружался в тепло, я укладывалась на подушку головой, и голова мягко проваливалась. Я хотела повторять это еще и еще — до бесконечности. Но вместо этого почти сразу уснула.

Среди ночи является ночной сторож. Он открывает дверь и направляет на нас фонарь:

— Вы что тут делаете?

Мы вскакиваем, хватаем одежду и бежим. Он кричит вслед:

— Стой, стой!

Мы-то, дуры, думали, что это просто так, шалость. А сторож возбудил против нас дело.

Меня судили заочно и дали два года тюрьмы. Но поскольку я скрылась, то приговор так и не был приведен в исполнение. К тому же вскоре подвернулась амнистия по случаю родов какой-то из принцесс Савойского дома, и эти два года мне простили.

А вот моя двоюродная сестра Амелия и Розальба угодили в исправительный дом. Там они пробыли несколько месяцев, но за несовершеннолетием были прощены. На этом все и кончилось.

* * *

Жил в нашем городке некто Систо, сын начальника станции Кампо-ди-Карне, который вечно увязывался за мной следом. Он знал меня, когда мне еще было двенадцать лет и еще жива была моя мать. Он глядел на меня, улыбался и вообще делал всякие заходы. С виду красавчик, с усиками, тощий, поджарый. Но мне он не нравился, был он, что называется, не в моем вкусе. В физиономии его было что-то развязно-придурковатое. Да и старше меня он был на целых шесть лет.

Если сказать по правде, то я думала тогда о другом, о Дуилио. Этот Дуилио работал в скобяной лавке, торговал гвоздями и всяким барахлом для тех, кто ходит по улицам и кричит: «Лудить, паять!» Красивый белокурый парень, плотный, с лицом открытым и добродушным. Сам он жил в Неттуно, а в Анцио приезжал на работу. Мне он очень нравился, я была влюблена в него.

Но отцу моему Дуилио почему-то не показался. Отец говорил:

— Держись подальше от этого парня.

— Почему?

— Я тебе сказал, и все!

Я, конечно, ноль внимания и по-прежнему заигрывала с Дуилио около городского фонтана.

Однажды, когда я вот так стояла с ним и болтала, нагрянул отец и надавал Дуилио пощечин.

Мы даже не заметили, как появился отец. Он подкрался к вам, поднял свою тяжелую ручищу и закатил Дуилио пару здоровенных затрещин, сначала по одной, а потом по другой щеке. Множество народу проходило мимо, так как стояли мы на главной площади городка. Дуилио в драку не полез и промолчал. Он только смертельно побледнел и с того дня больше в городке не показывался.

Я очень ждала его. Видя, что он не приходит, я даже собралась его искать. Но на полдороге раздумала. Я решила так: если он не приходит, значит, не любит. И вернулась назад. Так из дурацкой гордости я его потеряла. А ведь этот симпатичный блондин меня любил!

Однажды вечером, уже после того, как отец выгнал меня из дому, я встречаю Систо, сына начальника станции. Он увязывается за мной. Говорит:

— Давненько, давненько тебя не видно! Ты куда-нибудь уезжала?

— Нет, просто теперь я живу у тетки.

Тогда он стал караулить меня у дверей теткиного дома. Но встретить меня он не мог, так как ночевала я не у нее, а под грузовиком. Ему я об этом, понятно, ни слова не сказала. Но вот как-то раз он снова встречает меня и спрашивает:

— А почему ты не живешь у отца?

— А потому, что я поцапалась с Дылдой — я еще покажу этой стерве — и отец вышиб меня за это из дому.

А он:

— Скажи, как это так получается, что я простаиваю под дверьми твоей тетки часами и никак не могу тебя встретить?

— А оттого, что я встаю тогда, когда ты еще дрыхнешь.

Он смотрит мне в глаза, берет за руку и шепчет:

— Пошли в нашу будку!

— Нет, ты мне никогда не нравился, не нравишься и теперь.

А он все настаивал