Дитя леса - Мария Аксенова

настаивалась в маленьком чайничке весь день и стала крепкой, горькой, пахнущей сырым деревом. А ситечко, висящее на носике чайника, не спасает от попадания в кружку чаинок, похожих на мелких противных мушек. И чай тот гаже любых чаев на свете. А мне так хочется теплого молока! Но оно – для Ваньки, он же маленький, а ты уже здоровая, должна понимать. Большая уже, потерпишь, обойдешься. И пряников мне хочется шибко, но у бабы нашелся только хлеб с гадким пластилиновым спредом, который она забрала с собой из дома деда Вани, что означало – перекусу быть и голодной я не лягу.

Быстро съев хлеб и отпив пару глотков чая, я спрыгиваю с высокого крутящегося стула и бегу в зал, по пути надевая на голову свой венец великой индейской девы. Баба за спиной ворчит, что зря кружку пачкала, все равно не допила и что дурная привычка – сделать глоток и убежать. А у меня впереди – прямо перед глазами – уже расстилаются широкие поля, шумят дикие водопады и навстречу бегут люди в ярко изукрашенных одеждах.

– Улю-лю-лю-лю, – живо похлопывая ладошкой по рту, издаю я призывный клич, – за мной! За мной, мой народ! Я – внучка непобедимого ковбоя, ваш новый вождь и меткий стрелок из лука – выведу вас из этого гибнущего места.

И диван становится огромной каменной глыбой до самых небес, с крутыми склонами, острыми выступами и затопленными водой гротами.

– Соколиное сердце был ранен. Охота вышла суровой – в предгорье, где мы взяли ускользающий след гуанако, на нас напали дикие звери – свора бешеных голодных полуволков. Соколиное сердце укрылся у подножия. Он останется в пещере, пока не окрепнет и пока целебный полынный корень не залечит его рану, а мы двинемся в путь.

– Но Соколиное сердце – наш главный воин и защитник! Без него мы не протянем и дня в диких местах, – воображаемый длинноволосый индеец выступает вперед. Хромая, опираясь на корявую палку, всем видом выдавая свою седовласую немощность.

– Посмотри на меня, старец, – я спрыгиваю с дивана, словно с огромного каменного выступа, и шагаю вперед, протянув руки навстречу старику. От этого прыжка мой индейский венец слетает с головы. – Ты видишь эти раны? Видишь следы укусов и борьбы на моих ладонях? Я не боюсь ни рассвирепевшего зверя, ни изголодавшегося стервятника! Смотри! Посмотри же на них!

И, призывно выкрикнув последнее слово, сама смотрю на свое отражение в старом трельяже. Желтый тусклый свет люстры с пластиковыми висюльками, похожими на плоские сосульки, скупо рассеивается по залу, и моя худощавая фигура еще больше похожа на тень. В отражении трехстворчатого зеркала я вижу тонкую хрупкую девочку в просторной ситцевой пижаме и с туго заплетенными длинными рыжими косами. Такими густыми, что золотисто-рыжий становится медно-красным, а у корней отливает черным. Бледная полупрозрачная кожа, не такая песочно-коричневая, как у загорелых индейцев. Острый нос, не изящный точеный или аккуратный вздернутый носик, как у некоторых премилых девочек из нашего детского сада. Большие темно-карие глаза – словно блюдца черной воды в глубоких заброшенных колодцах, не такие холодно-ясные, небесно-голубые, похожие на спящий океан, как у бабы Тони, деда Вани, Ромы и Ваньки, а, напротив, как те, которыми нагло пялился на меня черт со страниц «дурной книжки», расплываясь в больной и дикой улыбке.

Я поднимаю венец с пола – с шелковистой прохладной травы, которая облизывает мои босые ноги, еще раз взглянув на себя в зеркало, надеваю роуч из фазаньих перьев на голову. В теплом отражении, где играют отблески танцующих пластиковых сосулек, еле звенящим хороводом похожих на пение маленьких птиц, в зеркальной глади я вижу другую девочку – она красивая. Узкое платье с бахромой из кожи и вышивкой по подолу и на рукавах, широкое монисто на шее и медвежий клык на шнурке, браслеты из пестрых бусин, на которые нанесены узоры и надписи, в волосы вплетены звенящие тяжелые накосники[4] из ракушек и янтарных камешков. Красивая, она смотрит на меня гордо и уверенно. Стоит, ровно держа спину. Она храбрая и знает, куда идти. Знает, что ждет ее завтра, и уверена, что те, кто рядом, в горькие минуты не отвернутся от нее, а она неизбежно продолжит спасать их.

У девочки в отражении есть мечты и цели, как у героев самых интересных книг. Ее мир наполнен яркими впечатлениями и глубокими переживаниями. Она живет ради великих целей и способна на большие подвиги.

У той бледнолицей, что снимает головной убор из цветных птичьих перьев и неловкими движениями тонких пальцев расправляет мятую пижаму, стоя босыми ногами на драной ковровой дорожке, у нее – точнее, у меня – нет, кажется, ничего и никого. Я и сама – точно пустой звук натянутой тетивы. Мечтаю украдкой поменяться местами с красавицей в отражении – гордой, умелой, окруженной цветным, громогласным и диким миром. Поменяться хотя бы на день.

«Я верю, что мой пестроперый венец – волшебный…» – думаю и надеюсь я.

Дверь в прихожей громко хлопает: кто-то пришел.

– Есть кто дома? – раздается бархатный бас, похожий на рык пещерного зверя. Заявился дед. Он слышит и знает, что домашние на месте, суетятся, завершают дела, наводят порядок перед сном или готовят привычное для следующего дня, но таков уж он и таковы его привычки и фразы.

Дед носил черные брюки клеш, яркие цыганские рубахи (розовые, красные или цвета переспелой сливы с серебристым отливом) и туфли с металлическими набойками на каблуке: и каблук, и набойка, прилаженная дедом собственноручно, должны были замаскировать его невеликий рост. А еще набойки громко стучали, когда дед шел по селу, и в Томском знали и не умалчивали, тешась, проговаривали: «Ковбой идет!» Так и говорили. Но самой главной в образе деда была шляпа, которую баба Тоня называла «сомбреро», – не знаю, где он раздобыл такую невидаль, ни у кого в нашем Томском таких больших необычных шляп не водилось. Настоящая ковбойская шляпа, я знаю, я видела в своих любимых фильмах про Дикий Запад. Когда дед снимал ее, она свисала на спине, держась веревочкой за шею, а на голове его сразу была видна неряшливая копна черных густых волос. И тогда он расчесывал их пухлыми пальцами с грязными ногтями, рыхля и укладывая назад, словно граблями, а потом подходил ко мне и, по-разбойничьи куражась, ворошил мои волосы, повторяя: «Барашки-барашки-барашки». Я пыталась увернуться, но не успевала. И мои соломенного цвета густые косицы с туго вплетенными в них тусклыми оранжевыми лентами становились гнездом. Если не причесать, то оно сошло бы за надежный дом для стрижей, хотя баба, наверное, сказала бы, что, скорее, в нем бы завелись вши, особенно если не расчесывать такой стог.

Дед был охотником. На охоту он ходил, конечно, в специальной форме. И брал с собой одновременно два или три ружья – мне нравилось маленькое, оно было удобное и нетяжелое для меня. А вот большое, с длинным стволом, я едва могла поднять. Хотя у большого приклад выглядел намного интересней: на нем были вырезаны и покрыты желтым лаком узоры. Мне нравилось смотреть, как дед изготавливал патроны, как вытачивал специальные круглые заглушки, похожие на фишки, как на крошечных весах вымерял порции пороха. Порох похож на черный крошечный жемчуг – неидеально ровный, гладкий, но не полностью, и холодный. Про жемчуг я знаю потому, что у бабы были длинные жемчужные бусы. Но бусы интересовали меня в такие минуты меньше – я мечтала ходить с дедом Ковбоем на охоту. Мечтала, чтобы хотя бы раз все было по-настоящему. Часами лежать в густой колючей траве, как дед рассказывал. Подзывать селезня моноклем. Ух и богатая коллекция у деда этих дудок, пищащих на разные лады! Хотя баба, посмеиваясь, повторяет: «Звук одинаковый – не выдумывай!» Мечтала следить в бинокль за добычей и… стрелять. Но не из ружья! Я бы хотела, чтоб дед смастерил мне лук. Он же все умеет. У него есть гараж, где мы с Ванькой пропадаем, наблюдая, как дед что-то пилит, чинит, изобретает. Он все мог. Оттого его руки неизменно были такими грязными, а ногти – черными. И мы с Ванькой, провозившись у деда, становились черными, как чертенята, но дома нас надлежаще отмывали колючей мочалкой и ругали, потому что нечего шарахаться,