Дитя леса - Мария Аксенова

Ступени серые, широкие и ведут высоко-высоко, куда-то под самое небо. Хотя место, в которое мы попадаем, пройдя по ним, света и тепла не излучает. В этой новой больнице лечить меня отказываются. Плохое место. Темнее моей черноты. Еще одна вредная и недовольная тетка нудно объясняет бабе, что мы не привезли какие-то документы, без которых меня не имеют права осматривать. Баба ругается, спорит, грозит, что позвонит и пожалуется кому-то, плачет и кричит. Особенно кричит. Требует позвать главного врача и заведующих. Изливает все надрывное, жгучее, и это все, что в ее силах.

Я устала. Хочется спать, есть и, конечно, в туалет. В больнице прохладно, и мне не нравятся металлические сиденья, на которых меня оставили. Они твердые и холодные, словно я сижу на огромных речных валунах в сезон непогоды и сильного ветра. Ветер обдувает влажные камни, иссушивая с них речную воду, набрасываемую волнами, и оттого валуны, кроме неприятного липкого холода, ничем не владеют. Их невозможно нагреть теплом тела. Но сил стоять не осталось. Я не слушаю споров взрослых, не слушаю бабиных причитаний, плача и громкого высмаркивания, похожего на то, как трубит слон. Мне резко хочется прилечь, будто я устала от одной только мысли, что все начинается заново. Наклоняюсь набок и, нащупав металлический тонкий подлокотник сиденья, кладу на него голову.

Дальше сознание путается, я слышу все отдаленно, чувствую и понимаю отрывками. Вот уже меня укладывают на что-то холодное, металлическое, похожее по ощущениям на речные валуны, но те, что длиннее в размере. Почему в больницах все такое ледяное? Разве в холоде получится выздороветь? Меня быстро куда-то везут, трогают лицо, глаза. Становится страшно, и я прошу позвать бабу Тоню.

– Тихо лежи, как мне укол ставить, вдруг кольну не туда.

– Василиса, ну ты чего, нельзя же так.

– Ну что ж теперь, давайте сюда еще всю родню позовем.

– Позовите бабу, я боюсь, – скулю, чувствуя, как искривляется лицо, потому что резко хочется заплакать.

– Здесь твоя баба, вот, держи за руку.

– Баба, это ты? – спрашиваю недоверчиво.

Чья-то холодная и гладкая ладонь берет мою руку.

– Да, это она, не переживай. Сожми руку покрепче, – говорит кто-то с добрым голосом, таким, которому хочется доверять, невзирая на пугающее и волнующее вокруг. Я сжимаю гладкую ладонь и думаю, как странно: бабина рука какая-то другая. Наверное, она замерзла и поэтому не такая мягкая, теплая и морщинистая. Но я все равно крепко сжимаю ее, еще пару раз пытаюсь позвать: «Баба, это ты? Баба, ты здесь? Только не отпускай, будь рядом…» Чужим голосом баба отвечает, успокаивает, заставляет верить, и темнота вокруг меня уезжает куда-то в сторону, словно она что-то живое и объемное. Что-то, способное двигаться. Темнота липкая, цепляется, хватает меня и тащит за собой. А я не понимаю и не замечаю, как погружаюсь в сон…

Глава 5. Липа

– Если вокруг мрак, то неважно, зрячий ты или слепой, – шепчет мне воин моего племени, наклоняясь и пытаясь разбудить меня. Я слышу перезвон цветных камешков на его подвесках, шуршание перьев, украшающих венец и одежду, слышу дыхание. Мне так спокойно, словно если он рядом – ничего плохого уже не случится. Беды будут пережиты. Трудности развеются. Темнота спадет. Я пытаюсь открыть глаза, но сон крепок.

– Проснулась! Ну слава богу, – баба замечает мои шевеления, и я вдруг понимаю, что индеец был сном.

– Это еще что такое? Развяжи, – ною, ощупывая тугую повязку на лице. Пытаюсь снять ее, ищу узел, чтобы развязать, или край, за который повязку получится сдернуть.

– Тихо ты, не трогай. Так надо.

– Мы в больнице?

– В больнице. В Благовещенске. Спала ты как убитая. Я уже и ждать устала, думала, померла ты, что ли.

– В каком Благовещенске?

– Ну, город такой. Забыла? Больница эта большая, хорошая. Не то что наша, серышевская. На первом этаже у входа и церковь есть, сходим с тобой свечечки за здравие поставить. В туалет не хочешь? Лежи. Что надо, говори. Лежи, не вставай. Скоро покушать принесут.

– Я не хочу есть. Я хочу, чтобы убрали с лица эти бинты. Они мне давят. И больно. И чешется. Мне с ними плохо. И нос давит – дышать трудно.

Но баба говорит, что нельзя и надо терпеть и ждать, пока все не заживет и пока врач не позволит снять повязки.

– А когда мы домой поедем?

– Ну, как вылечат тебя, сразу и поедем.

– А Ванька где?

– Дома Ванька, где ему еще быть.

– А кипятильник уже не починить?

– Да как его починишь. Ну, зато тебе урок. Будешь знать, что нельзя так делать. В следующий раз не полезешь куда не надо.

Баба любит говорить такое, когда у меня что-то не получается. А я не хочу такие уроки. Я хочу играть в индейцев и покормить свою жабу. Как она там без меня? А что, если Ванька забудет ее покормить и она умрет? А что, если гном ее утащит, пока меня нет, или домовой расшалится, распроказничается да и откроет клетку для побега? Или разом мои чудовища, живущие под кроватью, и те, что прячутся в шкафу, – я уверена, они есть, – вырвутся, схватят, утащат жабу?

Скрип двери и донесшиеся из коридора звуки знакомой мелодии – наверное, там стоит телевизор: «Ту-ту-уру, ту-ту-уру, ту-туру, ру-ру-ру», и голос автора неспешно вплетается в музыку, рассказывая знакомую историю. Я узнаю мультфильм даже с завязанными глазами – про доброго льва Бонифация. Вот бы сходить посмотреть.

– Тарелочки доставайте, – командует чей-то голос посреди возникшего металлического грохота кастрюлек и половников.

– Ой, а мы вот не взяли, – растерянно отвечает ей баба, – а соседи ушли куда-то, на процедуры, наверное. Вон их посуда, на тумбочке.

– Ладно, я вам наши тарелки дам, как выписываться будете, принесете или на тумбочке оставите. А кружки в буфете потом купите, на первом этаже.

– Хорошо, – бормочет баба и вздыхает: – Спасибо большое.

Она осторожно дует на ложку, кормит меня теплым рассольником и рассказывает, что с нами в палате еще лежат мама с мальчиком. У него нет одного глаза. Он кидал бутылки на улице и смотрел, как они разбиваются. Стекло отлетело и воткнулось ему прямо в глаз. Вот что бывает с такими бестолочами, говорит она. Баба любит рассказывать такие истории. А мне становится страшно и немножечко больно, я представляю, что то же самое происходит и со мной. Подробно, в деталях, будто уже видела, пережила. И всегда в похожих ситуациях в жизни я знала: так делать нельзя, ведь баба рассказывала, как один мальчик… Хотя эти знания порой мне не помогали, все же любопытство и интерес выигрывали чаще бабиных горьких историй.

Еще я подумала: если он хулиган, то, значит, так его Бог наказал. Ведь баба так говорит про плохих. Или детей Бог не наказывает, они же дети и еще мало чего знают и понимают? И меня, получается, Бог наказал? А если бы я не доставала кипятильник из воды и случился бы пожар? А если бы дед не забыл выключить его из розетки? И деда Бог накажет? Столько мыслей и вопросов закрутилось вокруг меня. А баба продолжала вливать в меня рассольник, не давая сказать ни слова. И мы с ней по привычке молчали, утопали в мыслях и продолжали звучно хлебать с ложки остывший суп.

Интересно, о чем были бабины раздумья? Наверное, об осиротевших нынче на огороде помидорах и огурцах: кто ж поливать станет, пока она в больнице со мной, ей-богу, усохнет все. Ромка, лодырь, и не подумает, не пойдет. А Петров на охоту решит ускакать или запьет. Запьет, напялит на себя наряд этот свой и пойдет по жилью шарахаться, ну точно фильмов пересмотрел. А люди вокруг пальцем тычут и кричат: «Смотри, Ковбой идет». Усохнет, все усохнет. Укроп один выше забора поднимется, как дурной разрастется, чай, не первый год, забьет слабые всходы, а моркови со свеклой и не увидим.

Баба вздыхает. Она привыкла уже так жить: выдохнет с протяжным и тусклым «эх» или «ох» что-то горькое, трудное, приносящее печаль, и верит, что полегчало. Пусть