Дитя леса - Мария Аксенова

– Ясно. А фазан настоящий?

– Какой фазан?

– Ну вон тот, на шкафу, с хвостом который.

Хвост у этого чучела и правда знатный, разукрашенный яркими цветами, а самые длинные перья покрыты золотой краской. Фазан стоит на округлой подставке, которая вылеплена темно-зелеными бугорками – пластиковой мелкой травкой. У маленьких крючковатых лапок лежат две оранжевые ягодки – наверное, облепиха.

– А-а-а, тот фазан. А я все думаю: фазан он или индюк, – добрый доктор в который раз смеется, и баба хихикает следом. А мне не смешно – не индеец он все-таки. – Так, давай-ка больше не отвлекаться. Смотри на фигурки и называй, что видишь.

Аппарат с окошками для глаз большой и показывает светящиеся картинки на черном фоне. Мне нравятся большой мухомор и маленькая звезда, а еще слон, чайник и елка. А вот лошадка некрасивая, какая-то детская, ненастоящая. И утка – как та малышовая, для купания, – и вовсе непохожа на живую утку. Но я все равно называю каждую картинку, как сказал добрый доктор. И мне впервые хочется спросить, как зовут этого врача, потому что, кроме Айболита, имен докторов я не слышала, а фельдшер в садике не в счет.

– Ну что ж, Антонина Ивановна, – окончив осмотр, говорит доктор, – зрение вашей Маше мы восстановили практически на сто процентов. Показатель отличный, учитывая, с какими ожогами хрусталиков вы к нам поступили. Замечу, что и операция удачно прошла, и восстановление шло быстро – еще и за счет того, что время не упустили, сразу к нам приехали. Чуть дольше потянули бы – и, сами понимаете, уже ничего не смогли бы сделать…

Баба кивает, протирает глаза и слушает. Не знаю, о чем она думает в этом своем новом молчании и в темноте кабинета; наверное, радуется тому, что скоро мы поедем домой. Ведь врач сказал, что еще кое-какие анализы возьмут и, если все будет хорошо, нас уже отпустят.

«Скорее бы домой, – думаю я. – Как там Ванька без меня? Кто с ним играет? Интересно, он в индейцев наряжался? Надевал венцы из фазаньих перьев, пока меня нет? Наверное, и мой венец примерял! Вот получит же, когда приеду. На речку, наверное, с Тоней и Ромой ходил. А на Пересыпке сейчас, конечно, все село собирается». Вспоминаю, как там хорошо. Песок горячий, скользит сквозь пальцы ног, обжигает. А вода ледяная. Но мы с Ванькой все равно купаемся, пока баба нас ругать не начнет, что уже губы синие и пора погреться.

На берег я выхожу, делая шаг широким и неуклюжим, – пытаюсь обойти пиявок и речных чертиков. Речной чертик, по правде, не страшен, главное – не наступить на него. Дед говорит, правильно он называется рогульник, а баба утверждает, что речной чертик или чертов орех. Однажды я наступила на него и проколола пятку. Кровь долго не могли остановить, и ходить было больно. А дед тогда сказал, что речной чертик впивается только в злых духов, чтобы отогнать их от реки, и во всякую нечисть. Наверное, то был добрый знак: вдруг меня хотела русалка за ногу схватить? Хотя откуда в нашей Пересыпке взяться русалкам, там и рыба-то не водится.

Но рогульник, если подумать, после всего казался мне еще не таким опасным и мерзким, как пиявки. Они длинные и черные, а когда мальчишки берут их в ладони, то становятся мягкими шариками. Я боюсь пиявок – они пьют кровь. Уж лучше жабу в руках держать, но только не пиявку! Кстати, и как же там моя жаба поживает?..

Как поживает жаба, узнать мне не довелось. Потому что, когда баба звонила домой, чтобы сообщить Тоне, деду и Ромке о нашей предстоящей выписке из больницы, тетка была расстроена, плакала и долго рассказывала ей о новой беде. Баба пыталась успокоить Тоню и все время повторяла, что она не виновата. Потом, уже в палате, баба доверила историю маме одноглазого мальчика – женщине, с которой за все время успела хорошо подружиться и делилась животрепещущими воспоминаниями.

Так я в подробностях узнала, что произошло за время нашего отсутствия. Баба мастерски умела рассказывать людям несчастья, переданные ей кем-то еще, не прожитые ей самой, но представленные в минуты сильного впечатления со слов других. А я умела слушать, и не только тогда, когда разговаривали со мной, – слушать, замечать и запоминать чужие вести, эмоции, впечатления. Интересная забава – хранить рассказы других в своей памяти, проживать, пересказывая все, что не происходило ни с тобой, ни на твоих глазах. Мне кажется, я состою из воспоминаний: четких и еле уловимых, хрупких и стойких, теплых и ледяных, словно пугающие ночные кошмары, разных – своих и чужих.

Глава 7. Максим

Июль в этом году знойный, душный, невыносимый, как сама жизнь. Откроешь старые деревянные окна – и становится легче. А когда их плотно закрываешь, то тяжко, муторно, мучительно. Но Тоня закрыла, аккуратно сметая с подоконников ладонью куски облупившейся голубой краски. Краска маленькими мотыльками отстает и летит прочь от старого рассохшегося дерева, стоит только хлопнуть еле живой рамой.

Тоня проверяет, не упустила ли чего, потом закрывает балконную дверь – шпингалет вылетает, но Тоня ответственная, она не забывает подкладывать сложенный кусочек бумаги, чтобы закрепить его. Все, сделано. Тоня хватает приготовленные на кухонном столе металлические чашки с едой, плотно закрытые пластиковыми крышками, пакетик с нарезанным вчерашним хлебом, большую ложку, складывает все в хлопковую сумку и бежит за дверь.

Сумка красивая, с вышитыми мелким стеклярусом розами. Тоня сама ее сшила. Она была мастерицей, которой завидовало все Томское: и вязала, и корзины умело плела, но шитье ей давалось лучше всего. Стопка журналов с выкройками пестрых платьев, брюк, шляпок была на ее полках образцом, к которому нам всем запрещалось прикасаться. И пошли ей, Господи, хотя бы метр красного жаккарда с рельефным узором или полупрозрачного льна с ярким вощеным шнуром – оглянуться не успеешь, она уже хвастает: вот пошила модный жакет, точь-в-точь как в журнале «Кройка и шитье», или же простенькую ночную рубашку со скромным узором, пущенным изгибающейся тесьмой под грудью.

На Новый год сельчане шли к ней с гостинцами и кусками ткани – она одна расшивала на все село детям костюмы для утренника. Если, конечно, была в добром настроении. Порой, за просмотром очередного фильма о любви, Тоня вязала носки и варежки. Баба вязать не умела, а вот Тонька считалась мастером. Те вещи, что становились нам малы, она распускала и вязала из этой пряжи новые – и они получались намного красивее предыдущих. Спицы у нее были блестящие, звенящие, на концах их торчали мягкие резиновые крышечки от ампул с лекарствами – наверное, Тоня смастерила эти заглушки, чтобы вязание не соскользнуло или чтобы Ванька не укололся, когда подходит к ней во время работы, повисает на матери, обнимая, или забирается на руки. Этого я не знаю, потому что не спрашиваю – мне нравится просто наблюдать, как живо и без устали двигаются спицы в Тониных руках и как кружатся и истончаются многочисленные клубочки пряжи в корзине, тянущиеся яркими ниточками к ее спицам. Однажды Тоня связала Ваньке красивый коричневый свитер с черепашкой-ниндзя – мы с ним обожали этот мультик! И вот утром, как по волшебству, она несет и надевает на него свитер, который не как у всех – с уродливыми полосами, ромбиками или оленями, – а яркий, необычный, такой, какой мог появиться в нашей квартире только по волшебству! Ванька был рад и хвастал, что он теперь круче всех. А мальчишки в садике на него смотрели с нескрываемой завистью, ходили следом, просили показать, потрогать повязку на глазах у черепашки-ниндзя, и кто-то из них сказал, что дома имеет сто таких свитеров, а другой подхватил, что ему мама как раз точно такой купила, только его в садик носить нельзя: мол, для дома.

Тоня бежит в котельную. Та рядом с нашим домом, сбоку, отгороженная длинным и высоким кирпичным забором и хлипкой металлической калиткой. И ее хорошо видно из спальни Тони и Ромы.

Баба не любит котельную, потому что, когда она развешивает на балконе белье, оно все покрывается сажей. И на окнах скапливается сажа. И на подоконниках, если створки открыты для проветривания комнат. А Тоня любит бегать в обед со всеми этими баночками и контейнерами: она носит Роме