Дитя леса - Мария Аксенова

и не казались такими родными. Свекровь бы не поняла ее жалоб, она сама проживала жизнь куда тяжелее по ее меркам, не преминула бы привести в пример свою нелегкую долю. Муж казался Тоне поверхностным, когда дело касалось чувств. Да, он годился для роли верного спутника жизни, впрочем, как добытчик семейства был не ахти, но, главное, не пил и не гулял, как добрая половина сельских мужиков. Подруга… Дружба оборвалась вместе с жизнью маленького Максима. И тут уж нет сомнений: в чем-то Оксанка права, ведь если бы Тоня не заявилась тогда к ней, не позвала, не отвлекла, кто знает, может быть, Максим был бы под присмотром и ничего бы не случилось. Что хуже: винить себя в смерти ребенка или после трагедии, будто и не было горя, и раны заживают один-единственный день, продолжать жить? Жить и, как раньше, глядеть вперед, радоваться новым, уже хорошим, весточкам, словно весенним птичкам, смотреть на те самые обои в цветочек и понимать, что для тебя жизнь не изменилась.

Тоня в который раз глубоко вздыхает, встает, поднимает грязную тряпку с пола и продолжает заниматься уборкой и готовкой.

Выписка из больницы происходит так неожиданно, что я не успеваю понять, как уже наша негусто набитая сумка собрана. Стремительно и неизбежно больничные стены сменяются вокзальными. Еще мгновение – и поезд везет нас домой. Медленно укачивая, будто в тяжелой колыбели, он, в такт движению постукивая стальными сцепками, мелодично и по-доброму фырчит, точно готовясь начать заливистую железнодорожную песнь. Почти три часа пути, три часа сидения на месте. Правда, в этот раз путешествие наше началось по-особенному – с покупки билетов. Иначе бы невеселая тучная билетерша, встречавшая пассажиров у входа в вагон, нас бы не пустила. Один ее взгляд и одно устрашающее движение нарисованных бровей подсказывали, что с ней лучше не спорить, а просить о чем-то, жалиться ей такой и вовсе бесполезно.

Всю дорогу я смотрю в окно, а баба читает журнал, купленный в больничном киоске по сниженной цене. Она нашла его в стопке с прошлогодней, никому не приглянувшейся корреспонденцией. Журнал я пролистала еще в больнице: каждая страница пестрит яркими заголовками и шокирующими фотографиями летающих тарелок и странных существ. Баба говорит, что в одной деревне женщина нашла настоящего инопланетянина, безобидного, хрупкого, крошечного – новорожденного, правда, он не выжил. Зато теперь о нем написали в этом журнале. И назвали инопланетного ребятенка простым человечьим именем: Алешенька – Кыштымский карлик. Кыштымский потому, что нашли его вблизи города Кыштым, а карлик потому, что он маленький. Я рассматриваю фотографию Алешеньки: высохший темно-красный трупик гуманоида размером с куклу, скрючив несоразмерные ручки и ножки, лежит на широкой мужской ладони.

Но мне неинтересны инопланетные новости, я хочу журнал про индейцев. Или хотя бы про охоту, как у деда. И поэтому я смотрю в окно, на мелькающие пейзажи: сопки становятся круче, а поля гуще. Маленькие редкие домики исчезают, и на горизонте появляется раскаленный закат. Алые вязкие лучи солнца, словно пожар, проскальзывают по верхушкам ветвистых деревьев, и те, предчувствуется, вот-вот вспыхнут и сгорят дотла. Вдали замечаю тень несущегося прочь гуанако. Он резко петляет между деревьями, пытается скрыться, спрятаться, запутать след.

Охотника я не вижу: должно быть, он неопытен и отстал или ранен. Или же заметил добычу ценнее благородной ламы. Так и есть! Спугнув с ветвей оставшихся птиц, с ревом несется из леса жирный вепрь. Рваный шрам на морде и сломанный правый клык – знакомая история: кабану не впервой нападать самому, так же как и бороться за свою шкуру. Вот и сейчас прогадал, не схитрил вовремя: сбоку на толстой массивной шее виднеется зияющая рана, из которой сочится густая кровь, – зверолов все-таки задел кабана. Но сильного таежного зверя и пулей не взять, не сломить, а рана лишь подхлестнула его азарт.

Охотника все еще нет. Заплутал, видно. Вепрь останавливается. Тяжело дышит, разворачивается. Смотрит словно в мою сторону. Нет, безо всяких сомнений – в мою! Чувствую, дыхание становится тяжелее, но показывать страх нельзя – кто иначе из нас тогда жертва. Напряженно смотрим друг другу в глаза: он – в мои черные бездны, я – в его густо-красные огни. Вепрь резко выпускает ноздрями горячий воздух, угрожающе роет землю задним копытом, решительно отбрасывая им пыльную почву, дергается. Все стихает, воздух непозволительно наполняется до краев страхом, а разъяренный кабан бросается через все поле, готовый к атаке. Оружия у меня нет, венца из фазаньих перьев – тем паче. Я пропала! Закрываю глаза и…

– Маша, ты уснула тут, что ли? Выходить пора, – баба аккуратно толкает меня в плечо, щиплет за мочку уха, пытаясь разбудить.

– И ничего я не уснула, просто задумалась.

Встаю и понимаю, что ноги от долгого сидения словно налились свинцом. В вагоне душно и воняет потом. Скопившаяся у выхода толпа похожа на пеструю кучу навоза, липкую, влажную и смрадную, какую дед по весне везет на скрипучей тележке в огород.

Постепенно люди вываливаются на перрон, и мы наконец можем выйти. Я быстрее выпрыгиваю наружу, ловя тонкие струйки чистого воздуха. Баба ворчит, ругает меня, говорит, что прыжки мне пока противопоказаны, а я скачу, как горная коза, дальше, не чувствуя беды или опасности. Сама она неуклюже плюхается из вагона, словно раздувшееся в кадушке тесто на припудренный пшеничной мукой стол.

Я люблю тесто: баба печет из воздушной опары ароматный хрусткий хлеб, а по праздникам из тугого замеса – пироги и булочки с изюмом. Булочки у бабы особенные: она ловко заворачивает тесто в фигурки птиц, а на Пасху спинки сдобных пичужек смазываются сладкой глазурью и украшаются цукатами. Мы с Ванькой уминаем самое вкусное – сахарные птичьи спины, а взрослые потом доедают за нами искалеченные булки. А зимой мы с Ванькой и бабой лепим вареники, манты и пельмени, много, чтобы надолго хватило, и баба замораживает их на балконе. Но в последний год вкусных заготовок не было, и птиц на Пасху я что-то не помню. Все чаще – котлеты из сои, каша из сои, суп или пустой бульон с луком и соей. Хорошо еще, что дед наведывался в тайгу за дичью, тогда еда была вкусной. А если он уходил в запой, мы снова потрошили мешок с зернобобовым продуктом. И сою принес дед – нет, не краденую, нашел, случайно наткнувшись на брошенный элеватор в полях, оправдывался он перед бабой.

Не люблю я эти питательные бусины-зерна. Ни в каком виде. От сои меня тошнит. Котлеты из нее жесткие. Жареная она горчит. В супе похожа на что-то пережеванное и противное. А баба говорит, что соя полезная – чистый белок. «И вот еще, ешь что дают, нечего нос воротить, бессовестная. Вырастешь, будешь себе варить, что захочешь, а нонче и за это скажи спасибо».

Хочется есть. На вокзале пахнет жареными пирожками. Старушки в расписных платках сидят в рядок, разложив перед собой пакетики с выпечкой, семечки в бумажных свертках, сахарные леденцы на палочках в виде янтарных петушков, белочек и рыбок. Я проглатываю слюну, наполнившую рот, в животе урчит. Смешиваясь со свежим воздухом, ароматы еды становятся ярче.

– Пойдем скорее, что тут стоять, – баба по привычке тянет меня за руку.

Мы спешим через вокзальную площадь, мимо серой статуи человека с вытянутой рукой – он словно указывает нам путь. Вдоль крашенных зеленой краской стен белогорского вокзала, минуя цветочные клумбы: жиденькие, опаленные солнцем кустики купальницы будто просят о помощи. Я останавливаюсь на мгновение, срываю потухший желтый бутон, вдыхаю слабый, но такой приятный аромат. Баба оборачивается, недовольно смотрит на меня, и я скачу следом. Дальше – вниз по кривым ступеням к дороге, прямо и направо, обходя автобусную остановку.

Просить купить еды бесполезно, я знаю: у бабы нет денег. Она так говорит всякий раз, когда я что-то у нее клянчу. И поэтому, зная ответ наперед, я плетусь за ней молча, слушая голодное урчание в животе и мечтая поскорее оказаться дома.

Пройдя пару магазинов, мы сворачиваем, нарочно упустив нужную тропу, ведущую к остановке двух томских микроавтобусов. Автобусы частные: два