Дитя леса - Мария Аксенова

– Сколько цветов-то оставить?

– Не знаю, – оборачиваюсь и смотрю в сторону, подумываю, не сбегать ли за дедом, чтобы он сам разбирался в таком ответственном деле, а потом добавляю: – Дед сказал, гладиолусы нужны. Он фазана принесет.

– А-а-а, Ковбой, что ли, просил? Так это ты – внучка его? – Берет опустевший таз под мышку и начинает рассматривать меня с головы до ног. – Ковбойская внучка, значит! А зовут тебя как?

– Маша.

Смотрю на эту неприятную тетку, чувствую ее любопытный взгляд по всей своей коже и по одежде и скорее хочу убежать.

– Ладно, некогда мне тут стоять с тобой, – оповещает Путишиха и разворачивается к крыльцу. – Цветы, скажи, оставлю! – добавляет она напоследок.

Я выдыхаю. Выдыхаю все: неприятный взгляд, разговор и даже холод металлических прутьев узорчатого забора. Бегу к деду.

Дома ждет вкусный ужин. Тоня приготовила суп с мелкой лапшой и нажарила ароматный хворост. Редкий пир! Печь сладкое привыкли обычно в праздники!

За ужином взрослые делятся интересным: рассказывают о произошедшем в селе и дома. Перебивая друг друга, говорят с набитым ртом, звучно прихлебывая бульон. Возмущенно ругают сельских хулиганов, пьяниц и дурных неверных баб. Жалеют бедного Максима и приписывают глупой Оксанке Божье наказание. Послушаешь их, и представляется, что село наше живее на события, чем те жаркие города в бабиных сериалах.

Потом баба намывает меня перед сном. Поливает из большого алюминиевого ковша подогретой в ведре водой, растирает твердым куском мыла, пахнущим не то плесенью, не то травой, чуть смоченной дождевой влагой. Причесывает длинные косы китайской массажкой, то и дело причитая, что волос плохой: тонкий, рыхлый и пушится, становясь копной сена. Лучше уж обрезать и не мучиться впредь. Но я спорю с бабой, не хочу обрезать свои косы. Баба твердит, что новый волос вырастет крепче и богаче, а я говорю, что не вырастет, а мне и этот нравится. Тонька, услышав наши споры, укоряет бабу: мол, та меня совсем разбаловала, что я за лентяйка такая – ни помыться сама, ни причесаться уже не могу.

На балконе нас ждет сюрприз: суетливо снует туда-сюда напуганная птица – худющая цапля с грязным оперением. Баба ворчит, ругает деда, вскидывает руки, качает головой: «Опять притащил живую, что мне с ней делать? Вовка, ну сколько можно, сколько можно?..»

А дед посмеивается, пропускает рюмку, другую и зычно кричит из кухни:

– Не шуми, старая! Завтра еще трех уток принесу, у Ляпати оставил! – и, почесывая густые усы, приговаривает тихо, будто себе: – Селезень, гад, жалко, ушел. Хитрый оказался. Ну ничего, встретимся еще…

Жаба моя пропала. Впрочем, я не удивляюсь и почти не расстраиваюсь, привыкла уже. И не спрашиваю бабу и Тоню о судьбе моего неугодного им питомца. Предчувствую, что они мне ответят.

Ванька поужинал и сидит в спальне с родителями. Они собирают вещи в пакеты, потому что ремонт в новой квартире закончен и их семья уже переехала, нужно только забрать оставшуюся одежду. Странно думать, что их комната опустеет, что я смогу заходить в нее в любую минуту. Ванька переезжает, и это означает: играть мне теперь предстоит одной.

Пока родители суетятся, Ванька рисует. Ему купили новые раскраски, и поэтому ко мне он выйдет, разве что если во фломастерах высохнет сердцевина и распушится пишущий узел-стержень. Хотя, наверное, Тоня зальет в них одеколон, и они оживут еще на несколько дней, а вот листы в раскраске не бесконечные. Но все же Ванька быстро их истратит, он маленький – торопится, не раскрашивает, а расчерчивает из стороны в сторону, оставляя пробелы и выходя за края картинки.

Заходить к ним в комнату запрещено. Я сижу одна, хотя вокруг меня – в этой квартире – кругом люди. Сижу на старом скрипучем диване в зале и смотрю в зеркало трельяжа напротив. В отражении я – худая, бледная, с большими впалыми глазами-углями и торчащей в разные стороны желто-соломенной копной волос. Хотя если бы воткнуть в них сбоку одно фазанье перо – длинное с полосатым поперек его узором, – и совсем даже ничего получается. Словно я уже не девочка-зверек, о которой вспоминают, когда пора покормить, выдать лекарство или искупать, а, напротив, важная особа, ну или особь, я еще не разобралась.

Бегу в свою спальню за индейским венцом. Узкие, крашенные в коричневый цвет половицы радостно скрипят, перекликаются друг с дружкой, будто подначивая и приговаривая: «Ну что, сейчас начнется! Гляди-гляди!» Чувствую, дома без меня было тихо.

Надеваю на голову венец и кружусь. Кружусь и напеваю теплую ритмичную мелодию на чужом языке. Мотив узнаваемый, из сериала, который смотрят и Тоня, и баба. А о чем песня, я не знаю и повторить не могу, но мелодия мне нравится, и слова я выдумываю на ходу, такие же заковыристые. Часто так пою, а баба смеется, что выходит на тарабарском.

Кружусь и хохочу, а вокруг все плывет, и в голове уже становится мутно. Вижу свои босые ноги с ужасно длинными на них пальцами. Поправляю индейский роуч и ощущаю под ступнями свежесть и прохладу луговой травки, приправленной ледяной росой. Вижу подол своего платья – грубые ткани обрамляют витиеватые узоры нарядной вышивки, на груди и руках украшения из пестрых деревянных бусин и пара веревочек с трофеями охоты – клыками, на которых начерчены символы моего племени. Кружусь, кружусь… И вижу, как красиво развеваются мои волосы. Как гладко уложены они волнистыми рядами, словно речные струи, стекающие по плечам. Или песчаные потоки, рассыпающиеся ровным полотном. Словно душистый болотный вереск, танцующий на ветру и сбивающийся в один строгий и прекрасный букет. Во мне все красиво в этот момент. Я – это я. Не девочка без рода и племени. А девочка из индейского племени чероки, богиня с косами, дочь вождя Солнце. Ну и внучка охотника Ковбоя, куда же без этого.

Глава 9. Охота

Охота – занятие особое, говорил дед. Тут тебе и увлечение, и страсть, и отдых для души, и проверка на прочность. Хотя какая там проверка, коли ты заядлый охотник и начинаешь тосковать по заросшим лесным тропам каждый раз, когда покидаешь их. Да что там! Каждый миг, когда поворачиваешься спиной к лесу, собираясь уходить. Проверка – она в мире людей, в буднях, в текущем быстрой рекой сюжете судьбы. А в лесу ты как дома: хозяин и ветра, и неба. Ступаешь по стежке настороженно, скользя вместе с каплями росы в этом живом пространстве. Вслушиваешься, следишь за подсказками – звуками. Прячешься, становишься травой, корой дерева, эхом кукушкиного плача, и вдруг!.. Остро и гордо раздается выстрел, в воздухе повисает пронзительный запах пороха, и все вокруг смолкает. Спешишь, продираешь ногами сплетенные травы нехоженых дорожек и наконец держишь в руках добычу. Еще теплую фазанью тушку или жертву покрупнее – неважно! Все одно! Ты властвуешь. И точка.

Наше с бабой блуждание по сопкам в поисках грибов – та же охота и та же страсть. Дед готовился к своему звероловству основательно, по-особенному: многозначительно утопая в думах, покуривая самокрутку, взвешивая порох и набивая им патроны. Баба готовилась к нашему с ней грибному походу как-то неохотно: недовольно и устало наливая крутой кипяток в термос и всыпая в него сахар и заварку, заворачивая в грубое вафельное полотенце вареные яйца, хлеб и зеленый лук. Мне незачем было готовиться, и я надоедала бабе, то и дело спрашивая, сколько еще ждать и когда мы уже пойдем. И можно ли отломить горячую свежую краюшку и съесть одно яйцо из походного свертка или хотя бы чай из термоса попробовать. Походный чай – особенное удовольствие, не то что из чайничка. У этого вкус богаче, слаще. Нальешь в кружку до половины, и аромат шиповника и чабреца начинает «гулять», заполняет пространство плотным своим духом, успокаивает, радует.

Начало пути для всех нас одинаково, а вот дорожка, по которой каждый идет дальше или должен пойти, менялась.

Баба устало плутала, топталась вокруг деревьев и полян, не умея разглядеть свою добычу, словно сама она и есть жертва.

Я не давала шансов спрятаться ни одному грибу, наполняя корзину. Следила за птицами, мелким зверьем, снующим между веток и кустов. Бурундучки перебегали от пня к дереву, от дерева к кусту осторожно,