Дитя леса - Мария Аксенова

Пробираясь по лесным тропам все дальше, я представляла, как однажды пойду с дедом на ночное лучение тетеревов и как потом, ранним утром, гордо вышагивая, понесу домой увесистую связку подстреленных мясистых птиц. И та добыча – знатная, разномастная – порадует пуще богатого грибного урожая.

Дед поступал неясно, но интересно. Он пользовался другим сюжетом, каким-то своим, необъяснимым, странным, но предчувствовалось мне, что верным, хоть и разгадать тайный смысл пока не удавалось. Вместо того чтобы гордиться у всех на глазах, хвастать богатой добычей, важно шагать, неся за спиной мешок дичи, он поступал как грибник. Собирал свой «урожай» по лесным угодьям тихо и миролюбиво. А выстрелы его были редкими, если только для пышной птицы. Все больше зверья он нес домой живьем, опрокидывая на спину все представление об охотнике-владыке в моей фантазии.

Да, охота у каждого своя. И орудие. И маска охотника. Вынужденная ли она или надетая по воле души твоей.

В очередной раз рассыпав порох по мерным колбам и напустив тугого дыму на кухне, дед выбивает картонные заглушки для патронов. Я сижу рядом, вдыхаю ядовитые вихры порченого воздуха и жадно наблюдаю за всем звероловным устройством.

– Деда, а ты что, завтра на охоту пойдешь? – спрашиваю, улыбаясь, смотря в широкое дедово лицо, а руками перебирая приличную кучку картонных кружков для патронов.

Дед морщит лоб. Густые его брови грозными тучами встречаются на могучем лбу, оповещая мою надоедливую особу о том, что территория не игровая, не для веселья и забавы. Да и вообще не мешай, мол, мне, не лезь – ничего детского и бабьего тут нет. Большой своей рукой отодвигает коробочку с патронными заглушками от меня в сторону. Мол, не трожь, не егози тут.

– Пойду, – говорит дед, выпускает еще клубок дыма и тушит самокрутку о дно глиняной пепельницы в виде сапожка. – А ты чего тут висишь? Сходи лучше к Ванютке в гости, узнай, чем он занимается на новом месте. А то переехали, и ни слуху ни духу от них.

– Не хочу никуда ходить! – заявляю и удивляюсь собственной смелости, а оттого начинаю говорить даже стыдливое, тайное: – Я с тобой хочу на охоту!

Жадно и горячо ликует мое нутро, что посмело выпустить мысль наружу. Сжимаю кулаки и, пока не последовал ответ, мысленно повторяю в голове: «Хоть бы разрешил, хоть бы разрешил, хоть бы разрешил…»

– Ну какая с тебя охота, – смеется дед, – иди вон с бабкой на огороде ковыряйся.

Бабу дед скверно называет: то бабкой, то старухой. Правда, говорит он это смеясь, не со злобой. Получается вроде какого-то ласкового слова на его, дедов, манер. Баба, конечно, не смолчит, не преминет ему ответить, гордо задирая голову кверху так, что кудрявая челка подпрыгивает до потолка: мол, кого это ты тут бабкой кличешь? Так они пошумят, поиграют словами, а потом дальше идут по своим делам: дед – с улыбкой во все лицо, глаза-угли горят, щеки наливаются краской, как два яблока; баба – сложив губы трубочкой и делая взгляд еще чопорнее и деловитее. Она не любит шуток, а деда я серьезным отродясь не видела. Разве что его напускную строгость, да и ту с тенью улыбки, с хитрецой и прищуром.

– Так и знала, – расстроенно говорю, спрыгиваю со стула и плетусь в свою комнату.

– Завтра с утра за грибами! – вдогонку бросает, улыбаясь, дед – намеренно оставляет напоследок новость поинтересней, искоса наблюдая за моей реакцией, и добавляет: – Если с бабкой все на мази будет. А то придумает спозаранку какой-нибудь огород или ковры выбивать. Ну, огурцы, ручаюсь, поливать отправит.

– Ура! – Я хлопаю в ладоши раз двести или тысячу и радостно скачу на месте. – Да отпустит, баба грибы любит. И лес она любит. Ура! Ура!

От моих скачков и визга полусонный кот подпрыгивает на ровном месте и, приземлившись, как дурной несется прочь, скользя и сгребая на пути старые бабины дорожки. Я бегу за ним следом, успокаиваю, глажу по серой голове, беру на руки. Кот расслабляет прижатые в испуге уши и начинает мурлыкать, прикрыв темно-зеленые глаза.

– Вот же бестолковое создание… еще одно, – бурчит дед себе под нос, не глядя на кота.

– Ты что, деда, он хороший. Слышишь, как мурлычет? Слышишь?

– Бабка говорила, у него блохи, а ты на руки его тащишь.

– Нет у него блох никаких. Смотри какой пушистый.

– Не суй ты мне его. Я собак люблю. С собакой на охоте не пропадешь. А этот непонятно зачем нужен. Гадит или скачет как бешеный и спит полдня.

– Не слушай его, Волчик, деда всегда такой ворчливый, – глажу кота еще недолго, пока он не начинает упираться и не убегает на диван.

– Хм, Волчик, – хмыкает дед. – Это ж надо… кота волчонком назвать.

Кота мы с Ванькой принесли с улицы прошлым летом. Я первой заметила Волчика – тощего, грязного. Он жался к кучке мусора в водосточной канаве, кричал и хромал на одну лапу. Сначала мы принесли кусок ткани и перебинтовали лапу как смогли. Но кот все равно хромал, а повязку с лапы непослушно стряхнул. Тогда я предложила Ваньке на время забрать Волчика домой, а там уж решим, что с ним делать и как ему помочь.

Ванька со мной не спорил. Он радовался, что у нас появился кот. Пока взрослых не было, мы попытались вымыть бедолагу: приготовили хозяйственное мыло, усадили кота в ванну и включили воду. Но Волчик оказался сильнее и проворнее нас, в панике попытался удрать. Оцарапав мне руки, он выпрыгнул из ванны и забился в прихожей под шторку, покрывающую гору висящих курток. Спрятался, затаился, сидел тихо, усердно вылизывая мокрые сосульки шерсти и нервно потрясывая задними лапами.

Мы принесли ему молока и хлеба. Кот был рад еде и не оставил ни капли, ни крошки. А вот взрослые, вернувшись вечером, были не рады. Но Волчика оставили (так я его назвала потому, что, когда баба его все же вымыла, оказалось, что шерсть у него дымчатая, местами серая, а местами седая, как у волка, на котором Иван-царевич добывал жар-птицу).

Поначалу я думала, что Волчик – мой собственный кот. Но если задуматься, то выглядит все наоборот. Не кот мой, а я – человек этого кота. Всюду он за мной ходил, спал рядом, когда я листала свои книжки, рисовала. Ждал меня у порога, если шла гулять. Беспокоился, когда была в детском саду. Баба потом говорила мне: «Кот твой весь день на пороге лежал, тебя ждал. Сначала орал как больной, пока его веником не огрела…» Получается, что кот жить без меня не мог больше, чем остальные. А я без него спокойно жила, не вспоминала, не волновалась, что он не вернется с прогулки.

Никакого одиночества я в себе не чувствовала и не задумывалась о нем, хотя наедине с собой оставалась чаще, чем, наверное, все одинокие дети мира. Волчик чувствовал это мое неодиночество. Спешил ко мне. Кот словно знал, когда пришла пора ласки и общения, а в какую минуту он лишний и будет без сожаления изгнан, сброшен с коленей на пол, выруган по-детски за надоедливость. А вот стоило мне самой к нему подойти, он сбегал, вырывался из рук, нервничал и дергал хвостом.

Когда я воображала себе свою индейскую жизнь, кот меня не трогал: быть может, в те минуты взгляд или выражение лица у меня были другие. Я не знаю, но вдруг это то самое кошачье чутье, о котором говорит баба. Она верит во все потустороннее и мистическое, верит в кошачье шестое чувство. Мое грустное неодиночество и индейские миры, что похищали мои мысли, кот различал. И оттого я любила его еще больше. Волчик приходил, когда был нужен. И тогда мне казалось, что только он один рядом. Значит, я – его собственный человек. Его ребенок. А не хозяйка. Я была у своего кота, а он у меня – нет. Потому что в обратном случае, когда я принесла его домой как своего питомца, моя жизнь стала, должно быть, веселее и радостнее, но она была все той же, что и раньше. Не считая бабиного наказания: в тот вечер она ругалась на меня