Дитя леса - Мария Аксенова

Рука словно сама собой опускается и разжимает пальцы. Бусины предаются лесной земле и остаются похороненными вместе с пережитым. Лес – удивительное место, он делает тебя сильнее и одновременно заставляет чувствовать всю беспомощность твоего существа. Он дает понять и надышаться важным, тем, что обретаешь, говоря с ним. Одновременно отпуская тебя, он бросается в спину колкой усмешкой, напоминая, что твоя новая тропа не приемлет обретенного вчера опыта. Сюда ты приходишь одним человеком, а возвращаешься совершенно или отчасти другим. Лес отдает и забирает, губит и возрождает, и единственное, что ты можешь решать здесь, – стоит ли входить.

Глава 10. Сон

Ночь после похода за грибами с дедом была страшной. Мне и раньше снились дурные сны. Но то были видения, навеянные жуткими бабиными сказками, яркими картинками книг. На их страницах в расшитых камзолах плясали черти. Средь костей и черепов погибших смельчаков гномы прятали драгоценные камни. Вспученные людоеды, смеясь, обгладывали рыцарского коня, а с ним – и всадника. Рассматриваешь каждый завиток, каждую искусно прорисованную деталь и чувствуешь, как холодеет кровь, как за спиной танцуют и наползают тени, вскормленные светом белоокой луны, важно выступающей из-за тучи.

Те сны были пугающими, парализующими. Заставляли смотреть ужасу прямо в глаза и не позволяли при этом звать на помощь. Попытки бежать превращались в изматывающее движение на месте. Крик застывал в пересохшем горле острым осколком стекла. Тело не слушалось, и что-то или кто-то тяжелым камнем опускался на грудь, приковывая тебя своим весом к кровати. Сидел долго, давил, нагонял ужас. Но утром тени таяли, как горький дедов дым от самокруток, оставляя только дикое волнение. Впрочем, и оно стихало стремительно, стоило новому дню показаться в окнах моей маленькой комнаты.

Сон этой ночи был другим. Раскачивающим пространство до тошноты, растекающимся по стенам спальни черной смолой, окутывающим холодным густым туманом все вокруг. Я словно просыпалась в своей постели и не могла отличить, где реальность, а где сон. От ужаса увиденного падала без чувств в какую-то бездну и опять просыпалась в этой же комнате, и все происходило сначала…

Разъяренный медведь стоял в дверях. Стоял на задних лапах, как человек, оскалив огромные клыки, в ярости оттопыривая нижнюю губу, с которой брызгала вспененная слюна. Рык его был в тысячу раз страшнее того, что можно услышать в жизни. Грозными раскатами бурлил и лился со всех сторон комнаты, словно окружая. В глазах его горели языки пламени. И медленно-медленно морда зверя таяла и словно бы восковой фигурой перетекала в другую форму, становясь все той же засмоктанной и патлатой медвежьей шкурой, но с лохматой дедовой головой. Та же дикая, шальная ухмылка растекалась по лицу деда, обнажая ряд огромных клыков. Хрипатый рык становился все громче и в конце концов перерастал в заливистый пугающий хохот. А в глазах его горело какое-то агрессивное безрассудство, что-то от дикого зверя или кого-то еще пострашнее, но точно не человеческое…

Я просыпаюсь в мокрой постели. Скидываю прилипшее к ногам одеяло и бегу на кухню, туда, где баба уже гремит кастрюлями и тарелками, туда, где должно быть мое спасение ото всех жутких снов на свете.

Но спасения нет. Баба ругает меня, вскидывая руки. Спешит снять с постели простыню и одеяло и отнести в стирку.

– Ну ты же большая! Ну сколько можно?! Неужели лень встать и до туалета дойти? Ну ты поглянь, какая бестолочь растет. Тебе самой не стыдно, а?

Я молчу, опустив глаза в пол. Я виновата. Когда мне снятся кошмары, проснуться невозможно, и бабе приходится стирать еще больше. А мне только и остается, что молча стоять, потупив взгляд, краснеть и пенять на себя, потому что спасение не находится и здесь.

– Баба, он сгорел, – бубню себе под нос.

– Кто сгорел?

– Дед, – произношу надрывно и начинаю громко реветь.

– Как сгорел?! – перебивает меня баба. Скомканная наволочка выпадает из ее рук, а сама она, напуганная до смерти, меняется в лице и растерянно заикается: – Ты же вчера сказала, что он к Ляпате пошел…

– Да нет, в моем сне… Дед превратился в медведя и сгорел.

– Вот дурная! – Баба, всплеснув руками, выдыхает и принимается застилать кровать чистой простыней. – Ты меня в могилу сведешь своими снами…

Полдня я сижу тихо в своей комнате. Листаю старенькие книжки, рассматриваю черно-белые иллюстрации, перечитываю рассказы. Текст я заучила уже настолько, что даже представляю его перед глазами: знаю, где стоит положенная запятая, где из-за потертостей неразборчивы буквы, где начинается новый абзац или отвлекающий перенос слова сбивает с толку. Рисую фломастерами на остатках альбомных листов. Фломастеры плохи, дед уже заправлял их то своим одеколоном, то бабиной самогонкой. Но писали они еле-еле, и оттого носики их я вдавила в корпус, распушила, замяла. Зато колпачки оказались отличной забавой – они были широкими и хорошо налезали на кончики пальцев. От этого мои тонкие длинные руки становились похожими на руки Фредди Крюгера, того самого, из бабиного любимого фильма. Вот бы сейчас Ванька был здесь, эта идея его бы повеселила, и мы бы с ним поиграли во что-то новое.

Баба сидит на кухне. К ней пришла подруга – тетя Лида, повариха, с которой они вместе работали на комплексе. Баба любила посиделки с ней, ласково звала подругу Лидочкой, рассказывала ей все, что происходило в нашей квартире, у соседей, во дворе да и во всем Томском. Баба знала все и всех. Лидочка же была затворницей, ни с кем не общалась, кроме бабы, и потому не знала ничего о людях вокруг. Их посиделки длились долго, а под пару рюмочек бабиной самогонки с ее же хрусткими солеными огурцами и острым лечо могли затянуться до глубокой ночи.

Вспоминают комплекс и девчат, с которыми работали. Как подливали уже полупьяным военным смешанную с водой самогонку, а хорошую дорогую водку потом везли домой. Сколько мяса и масла незаметно выносили через задний двор, где свалка. Хвалят коровью и свиноводческую фермы, которые держали при комплексе. Ругают непутевый девяносто пятый год, принесший упадок…

– Всё развалили, всё!

– Не говори, это ж надо так… Развалили и разворовали.

– И ведь котельная же своя была…

– …и котельная, на мазуте.

– И учиться все время отправляли.

– Учиться отправляли, да. На осеменаторов, на доярок можно было выучиться.

– И ведь каждое утро автобус забирал – отвозил, потом, вечером, назад…

– …точно, Тонь, каждое утро, этот ЯАЗ гармошкой…

– Все было. Все. И ничего не осталось…

Вспоминают, причитают, оплакивают молодые годы, как могут. Если в момент разговора зайти к ним на кухню, то непременно заметишь, как, перечисляя, баба мерно покачивается взад-вперед в такт словам, которые тянет, подпоясывает тоскливым мычаньем, будто поет безрадостную колыбельную.

После воспоминаний о комплексе хвалят добрый бабин самогон. Хвалят засолки и пряное сало, принесенное Лидочкой. Говорят о личном. Бойко и оживленно баба рассказывает мой сон. В этом для нее видится что-то мистическое и загадочное, а если правильно подать и повествовать с особенной интонацией и обескураженным выражением лица, то можно такую сцену разыграть!

– …И представляешь, Лид, говорит мне: «Баба, а дед-то сгорел», – слышу я обрывки разговора из кухни.

– Что, прям так и сказала?

– Ну! Меня аж затрясло всю. Ноги подкосились. Сердце схватило. Говорю: «Как сгорел?» «А вот так, говорит, огнем его всего объяло, и все. Только пепел взвился по комнате и темно кругом стало…»

Баба еще та любительница переиначивать истории, добавлять в них ноты мистики и загадки. Мне становится не по себе оттого, что я слышу, как за стенкой говорят обо мне – о чем-то, о чем рассказывать бы не хотелось. Я складываю колпачки от фломастеров в карман и иду к Ваньке. После их переезда я еще не была у него в гостях. Заодно наконец увижу его новую комнату.

У Ваньки новенький самосвал: металлический, раскрашенный яркой краской, с откидным кузовом. Брат катает машину по грязной луже, ползая на коленях прямо по земле. Самосвал разрезает лужу пополам,