Дитя леса - Мария Аксенова

– Брр, – важно имитирует звук мотора хозяин самосвала и, разворачивая машинку, катит ее обратно по вспененной черной воде.

– Тебе от мамки не влетит? – спрашиваю Ваньку, отступая от хлынувших в стороны ручейков. – Ты же все штаны перепачкал. Как домой пойдешь?

– А мамы нет, она к тете Ларисе в гости ушла. Пойдем ко мне? У меня дома орешки со сгущенкой – мама целый тазик наварила!

– Не наварила, а испекла. Пойдем, конечно.

И мы идем к Ваньке, потому что подруг у меня нет, и вообще я плохо представляю общение с другими девочками. Уже привыкла сидеть или гулять одна. Или с Ванькой.

– Маш, а ты поможешь мне раздеться?

Ванька вечно, как капустная копушка, ничего сам не умеет. Приходится стягивать с него рукава и гачи, которые крепко держатся за его маленькие пухлые ручки и ножки. Одежда съеживается гармошкой и остается невывернутой и грязной лежать на половичке у входа.

Дома у Ваньки пахнет чем-то вкусным. Тоня любит готовить. Она собирает вырезки с рецептами из журналов. Надо бы как-нибудь выпросить у бабы немного денег и купить себе толстую тетрадь, чтобы переписать у Тони какие-нибудь интересные рецепты. Хотела бы я научиться вкусно стряпать печенье, торты или варить супы, как она. Супы – обязательно без сои и обязательно с мясом. А печенье – не сухое и еле сладкое, а, как полагается вкуснейшему десерту, с начинкой, припудренное мелким сахаром или усыпанное медово-ореховой смесью.

Попив чай, мы долго играем. А еще рассматриваем картинки в Ванькиных новых книжках: про Пифа, смешного щенка, добрые стихи Агнии Барто и детские «картонки» про зверят. Оторваться от этих красивых книг невозможно. И мне вдруг становится обидно, что у Ваньки они есть, а у меня – нет. Настроение пропадает, и я подумываю о том, чтобы уйти домой, ведь мне тоже хочется всего этого вкусного, красивого и радостного. Но брат неожиданно предлагает поиграть в «пол – это лава», и я обо всем забываю. Мы скачем по дивану и креслам, перепрыгиваем с подушек на книжки и журналы, разбросанные по полу, визжим, падаем и смеемся. А потом я кричу: «Внимание-внимание! Смертельный номер!» – и как сигану с дивана на кресло-кровать, стоящее на приличном расстоянии. Я перепрыгиваю и начинаю кланяться, будто вокруг меня полный зал зрителей, которые аплодируют моему необычайному трюку. И Ванька, зараженный моим азартом, решительно готовый повторить, разбегается по дивану и прыгает, но, как обычно, заваливается мешком. Он сдирает подбородок о подлокотник и плачет, а я обнимаю и жалею его.

– Ну ладно, не плачь. Надо чем-то помазать, – говорю. – У вас есть какая-нибудь мазь?

– У мамы на кухне зеленка есть, на верхней полочке, она мне коленки ей мажет.

– Подойдет!

И мы бежим на кухню за бутыльком. Вмиг изрисовываем зеленкой Ванькин подбородок и немножечко шею. Ну и еще мои пальцы. А потом, уже радостные и важные, что сами справились с таким серьезным делом, бежим играть дальше.

В ящиках у Тони находим настольную картонную игру с полем, на котором нарисованы «Беда» капитана Врунгеля и разные кораблики с пушками.

– Мы в такое еще не играли, – говорит Ванька, перебирая маленькими пальцами разноцветные фишки и кубик с черными точками по бокам.

– Я знаю, как в такое играть, – вспоминаю, что в библиотеке есть подобные «бродилки». – Попробуем? Я тебя научу.

– Ну давай.

Но учитель из меня оказывается неважный, а из Ваньки – неудачливый игрок. С каждым проигрышем он обижается, ревет, кидает фишки и бежит в другую комнату.

– Да что ты, корову проигрываешь, что ли? – порой из меня сыплются бабины и дедовы присказки, шутки и поговорки.

– Сама ты корову проигрываешь! – Ванька возвращается, сгребает фишки и картонное поле и сует обратно в шкаф, сминая и ломая изображение с яркими корабликами.

На полке шкафа мы находим увесистый фотоальбом со сшитым вручную переплетом. Картонные страницы толстые, украшенные цветами, зайчиками и белочками, вырезанными из старых открыток. Рассматриваем немногочисленные фотокарточки, вставленные в фигурные уголки-кармашки, и вспоминаем те события, что они запечатлели. Вот Ванька в костюме солдатика в детском саду – с языка так и слетели строчки той самой песни, которую он напевал целый месяц, а с ним – вся семья: «Солдатушки, бравы ребяту-ушки…» А вот фото, где брат писает в горшок, новенький белый металлический горшок с нарисованным милым ежиком. Тоня принесла его из детского сада, и Ванька сразу же показал всем свое умение писать стоя, а не сидя, как девочки и некоторые мальчики в садике. А вот Ванька на новогоднем утреннике в костюме Фунтика. Тоня сама его ему сшила. И пятачок сделала из пустой капсулы от шоколадного яйца. А у меня был костюм снежинки. Баба тогда соорудила корону, обмотав проволоку мишурой, и я так гордилась этим нарядом! Хотя корона оказалась мне великоватой, и, когда мы водили хоровод вокруг елки, она все время спадала с головы. Но я все равно была самой красивой в тот Новый год! Мы еще недолго рассматриваем фотографии, мне нравятся картинки и разноцветные надписи под ними. Тоня сделала их фломастерами и карандашами. Ее почерк похож на ажурные завитки.

Заигравшись, не замечаем, как пролетело время. В дверном замке слышится аккуратное царапанье ключа, а потом скрипучая дверь, оббитая крашеной клеенкой, распахивается, и входит Тоня.

Она похожа на цыганку из бабиного сериала! Новая цветастая блузка с воланами на коротких рукавчиках едва прикрывает живот. Длинная, в пол, пышная юбка струится складками, как широкие неспокойные волны. Щедро сбрызнутые лаком кудри делают ее завидной красавицей! Если не на свете, то во всем нашем селе – точно. И я вдруг понимаю, что уже не раз так думала. Да, Тоня – самая красивая на свете, хоть я и не люблю ее. Но мне бы хотелось быть на нее похожей, внешне. Хотя еще, наверное, шить платья, как она, и стряпать.

Самая красивая на свете Тоня оказывается и самой злой. С порога начинает ругать меня за беспорядок, за раскиданные по полу подушки, за перепачканное зеленкой Ванькино лицо, за просыпанные по всей кухне крошки и сахар и съеденное полностью все печенье.

– Взрослая, а ума никакого, – ругается она. – Пришла, напакостила – и больше ничего! Нет бы посуду помыть или пол подмести! Никакого воспитания… Да и вообще тебе давно домой пора, – заявляет она.

Я, готовая разреветься, быстро обуваюсь и, выскочив вон, специально громко хлопаю дверью. Будто чем громче грохот, тем ощутимее отправленные в ответ обида и злость. Но в действительности ты просто громко стучишь дверью, и все.

Остаток лета я просидела дома и почти не выходила на улицу. Изредка вспоминала про индейцев, но эти встречи были такими тоскливыми и печальными! Игра теряла краски. Природа за окном меркла вслед за ней. Одно утешало: скоро я пойду в школу – и моя жизнь изменится. Я верила: яркая, веселая и интересная пора захватит меня, одарит верными подругами и новыми занятиями.

Глава 11. Сирота

Промозглое первосентябрьское утро раскрашено букетами долговязых гладиолусов, стремящихся куда-то под самое небо, ярчайшими махровыми хризантемами с ажурными листьями и пестрыми двухцветными георгинами. Поток радостных школьников, плетущихся за ними бабушек, бегущих уверенно и торопливо мам, что стучат каблуками по кускам убитого асфальта, – все двигается к одной-единственной школе нашего села.

Линейка на улице в ветреную погоду не радует селян. Веселость быстро уходит с их лиц. Недовольные люди ежатся, топчутся на месте и толкают друг друга, как стайка птиц на ветру. Ведущие школьного праздника что-то с озорством выкрикивают в микрофон, но из-за детского гомона и порывов ветра до нашего слуха доносятся лишь нечеткие куски речи.

Я любуюсь своими цветами – тремя высоченными розовыми гладиолусами на толстых ножках. Тяжелые, с крупными ядовито-яркими головками – мне казалось, я принесла самый красивый букет в мире. То же я думала и про свои пышные белые банты, которые отдала соседка тетя Нина, и про свой черный сарафан. Но когда нас всех запустили в школу, поняла, что девочки-одноклассницы выглядят ничем не хуже, а даже наоборот.

У худенькой улыбчивой Насти сарафан джинсовый с вышитыми ярким бисером цветами и изящный ободок на голове. С ее кудрями в этом наряде она напоминает фею. А Кристина пришла в длинном белом платье с оборочками из пышного фатина,