Дитя леса - Мария Аксенова

чертика на скачущей вверх-вниз пружине. Странно: открывая крышку, ты уже знаешь, что тебя ожидает, но каждый раз пугаешься с новой силой. Помнишь, хорошо помнишь, как выглядит это трясущееся на пружине чучело, но снова разглядываешь его уродливую физиономию и не понимаешь, как можно быть настолько внезапным и страшным.

Сюрпризом этим, прямо как та бесформенная и пропахшая табаком лакированная фигурка на пружине, оказывается пьяный дед. Он лежит посреди зала на спине, накинув шляпу на лицо, сцепив руки в замок на расплывшемся в стороны пузе, точь-в-точь как у сытой жабы. Дед выдает свое коронное: стучит пятками под музыку, которую с треском и хрустом издает его старый магнитофон. Когда дед напивается без меры, безумный музыкальный спектакль становится его излюбленным мероприятием. Дед может так лежать всю ночь. Кричать не своим, каким-то хрипящим и рычащим голосом что-то жуткое и колотить ногами в пол. «Безобидно все начинается, – думаю я. – Если баба кричать не начнет, он так и пролежит до утра. А если начнет, то дед за ружье схватится. Теть Галя нас больше ночевать не пустит, она еще в прошлый раз выговаривала, как мы ей надоели».

– Опять нажрался, скотина, – баба дергает шнур из розетки, и магнитофон замолкает.

– Куда вырубила? Включи назад! – Дед стучит пяткой об пол, колотит, будто камнем. Приподнимается. Шляпа сваливается с его раскрасневшейся физиономии и обнажает смачный фингал под левым глазом.

– А это еще откуда? – Баба кивает деду в лицо: мол, посмотри на себя. А потом, махнув на него рукой, идет в угол комнаты. Ползая на коленях, вытирает разлитую в углу бражку, накрывает фляги спавшей с них шубой из собачьего меха, поднимает большую эмалированную кружку, лежащую рядом. Возле дивана замечает недопитую бутылку, забирает ее и торопится на кухню.

– Худякович – гад… дачу решил отжать, паскуда. Трепался: если не соглашусь, заложит меня, что охочусь не в сезон, – дед преследует взглядом каждое бабино неуклюжее движение. – Куда потащила? Оставь!

Я молча наблюдаю за ними, стоя в дверях зала. Поспешно теку за бабой на кухню. Сажусь в угол на маленькую деревянную табуретку, в руки как-то безотчетно попадает краешек подола моего сарафана, и я бездумно начинаю ковырять на нем еле заметную дырочку, которая превращается в огромную проблему. Из угла видно и бабу, и коридор. Предчувствую, что дед сейчас ринется на кухню за остатками своего пойла. Мне страшно. Я знаю, чем заканчиваются такие разговоры.

– А зачем ему наша дача? Что он с той дачи взять хочет? – Баба прячет бутылку куда-то вглубь скрипучих ящиков, таящих в своих недрах банки с вареньем, немного круп, лапши и собранных в поле травок.

Дачу дед сам строил. Я бы вернее сказала – сколотил. Он носил доски, старые выброшенные двери и оконные рамы, куски пластика и линолеума, металлические листы – все, что попадалось на свалке. Даже чей-то старый холодильник – и тот сгодился! Жалкий строительный скарб сложился в несуразный пазл. Получился странноватый, словно детсадовская поделка, домик с кривым забором. Забор прилегал к стене рыбозавода того самого Худяковича, с которым дед когда-то крепко дружил и которого в их мужицком разговоре окрестили Худым. Место было хорошее, по мнению самого деда: на краю жилья – никто бы не взялся за его незаконную постройку. Дед с бабой тележками возили землю и навоз, и небольшой огородик каждое лето родил огурцы, помидоры и перец. Вот только самому Худяковичу такое соседство не по нраву пришлось…

– Говорит, расширяться хочет, надо место освободить, – дед, шатаясь, плетется на кухню. – Забыл, паскудина, старое добро, мм, падла.

Дед потирает содранный кулак.

– А я вот тебе говорила, – начинает баба, – говорила же, что нехорошее место. Еще и у Худого под боком. Есть в поле огород, и нечего было лезть. Ты думал, он обрадуется? Помогать станет? Да таких друзей в шею гнать надо!

– Бутылку верни, – скривив рожу, дед проводит грязными пальцами по засаленным волосам, поправляя их. – И не гунди зря, чего не кумекаешь, – место там козырное, поняла? Верни бутылку!

– В раковину вылила, – врет баба. – Иди проспись, перегарищем разит невозможно.

Баба открывает форточку, чтобы проветрить кухню.

– Я сказал: бутылку вернула!

– Вон пошел отсюда! Посмотрите на него, командир нашелся…

И все. Как спуск с ледяной горки – слова, цепляющиеся друг за дружку, громкий удар кулаком по столу, летящий глиняный горшок с цветком, разбивающий большую дедову голову. Крик, драка, беспорядок. Все в одночасье теряет привычное место: мебель, посуда, все, что попадается под руку, и целый мир этих комнат. Я неслышно сползаю под стол и прижимаюсь к стене. Свисающая голубая скатерть скрывает часть происходящего. Смотрю на все это, то приопуская голову и заглядывая под полотно, то поднимая и смотря одним глазом через дырочку в краешке скатерти. Вздрагиваю, зажмуриваюсь, снова смотрю, задерживаю дыхание или дышу все чаще. Глаза пощипывает от слез. С трудом сдерживаюсь, чтобы не разреветься, – надо сидеть тихо. Мне жаль деда, потому что его голова разбита и по лицу течет кровь. Несправедливо, что ему больно, а никто его не жалеет. И хотя они оба злые сейчас, мне жаль их. Жаль за каждый удар. И хочется не видеть этого кошмара, но одновременно я почему-то боюсь перестать смотреть на них.

Крики и звук всей этой возни словно стихают…

Я аккуратно выглядываю еще раз из типи, отгибая свисающий краешек полотна. Яркий солнечный луч щекочет мое лицо.

– Рысий Коготь сказал: ты свернула с пути, – красивая тонкая дева входит и садится рядом со мной. За ней следом в типи появляется черная пантера внушительных размеров. В мирной и уютной позе дикая кошка мостится рядом.

– Гайашконс[11], Маленькая Чайка, что ты здесь делаешь?

– Не волнуйся, дурных новостей нет, я просто пришла навестить тебя, – она обнимает меня, а звонкие бусины и костяные украшения на ее шее издают певучий, успокаивающий перестук. – Так почему ты не пошла тогда болотом? Ведь тот путь светлей и короче.

– В лесу я чувствую себя в безопасности, – признаюсь я. – На болотах тебя замечает и зверь, и человек, а в лесу ты невидимка. Будто становишься его частью, и уже не разгадать, кто ты: тень, ствол дерева, пробирающийся аккуратно зверь или кроткий шорох чьей-то разыгравшейся фантазии.

– Знаешь, раньше и я убегала от своих страхов. – Гайашконс поднимает плотный рукав платья, чтобы показать мне свою тайну – уродливый узор из шрамов длится нескончаемым жгутом, обвивая руку от запястья до самого плеча.

– Как это случилось? – Я провожу ладонью по ее иссеченной коже. Маленькая Чайка спокойно улыбается, а потом отдергивает руку и прячет шрамы под цветным рукавом.

– Однажды, когда остаешься один на один со своим страхом, – и неважно, хищник он, человек, стихия или что-то еще, – тогда ты понимаешь, что у тебя только два пути: убежать (и убегать снова и снова) или решиться и пойти до конца. Перестать поклоняться страху. Сделать что-то. Понимаешь?

– Прости, что не спрашивала тебя раньше.

– Ничего. Ты не знала. Да и я не ведала, что укрощение дикого зверья обретет для меня смысл. Но я справилась со своим страхом. Мне нет равных, и даже эта пантера стала обычной ручной кошкой.

Гайашконс, широко улыбаясь, треплет черную с отблеском шерсть. Пантера зажмуривается от удовольствия, вытянув шею, и кладет голову на колени хозяйке.

Тяжело сознаваться, что там – в обычном мире – я не такая смелая. Опускаю взгляд, пытаясь скрыть, что наставления Гайашконс принять мне не под силу.

– Почему наши звери здесь с нами покладистые и ручные, а там – на сопке – я чувствовала настоящего хищника?

– Потому что этих зверей ты выдумала, они часть тебя, вот и не злые, – улыбается Гайашконс. Я смотрю в ее глаза и не понимаю: как ей удается разгадывать и мысли, и чувства, откуда она знает все, что таится в душе?

– Баба сказала мне, что я должна вас бросить.

– А ты сможешь? – Она словно расцветает, и ее улыбка растягивается на тонких губах, чуть упираясь в круглые бугорки щек, словно сказанное ей