Дитя леса - Мария Аксенова

Я продолжаю смотреть в экран, только теперь звук в фильме будто пропадает, его вытесняет голос из прихожей. Внутри все сжимается от какого-то горячего, растекающегося по телу предчувствия. И я словно каменею. Баба сначала бежит то в одну сторону, то в другую, что-то вопя и вскидывая руки. А потом зачем-то накидывает на плечи свое вязаное пальто с большими пуговицами и вслед за тетей Людой мчится куда-то, хлопнув дверью.

Когда случается беда, на меня не обращают внимания. Будто я невидимка. А мне страшно, и я не знаю, что должна делать. Оставаться дома и ждать или бежать следом? Или позвать кого-то на помощь?

Наступает тишина: пронзительная, сверлящая висок ровным свистом. Вымещая ее, наполняя комнаты, добирается до слуха тарахтящий перегуд холодильника. А потом среди оживших звуков квартиры я начинаю слышать свои мысли.

Не хочу сейчас их слышать. Я забираюсь на бабин диван, подобрав под себя ноги, вжимаюсь в ее огромную пуховую подушку, набитую цветным оперением птиц, принесенных дедом с охоты. Жарко, но я зачем-то укутываюсь бабиной шалью и крепко-крепко закрываю глаза… Это все не со мной и не с нами. Вот сейчас баба вернется и скажет, что соседка ошиблась, что ей показалось и горел вообще чей-то старый забор.

Утро наступает так нескоро. Меня будят доносящиеся из кухни разговоры и всхлипывания бабы. Я тороплюсь узнать, что произошло, но застреваю в дверях – потому как рядом с ней сидит Тоня. Бабино лицо все в саже, а глаза – распухшие от слез и такие пустые, не голубые, а почти серые или прозрачные.

– Баба, ты чего плачешь? – Подхожу к ней нерешительно, медленно и легонько обнимаю за плечи. Я давно так не обнимала ее, а она не обнимала меня. Но стоять и смотреть, как кто-то плачет, не получается. В голове я прокручиваю мысли, что могло произойти: наверное, огород сгорел. Да, для взрослых это беда, но, если подумать, не такое уж и горе, главное, мы вместе… А огурцы и перцы высадим заново, да они бы все равно сварились там под открытым солнцем.

– Петров сгорел… – вырывается откуда-то из бабиной груди, и она захлебывается в новых рыданиях.

– Как сгорел? Как так – сгорел, бабочка моя? Да как же? Не может быть!

И я тоже плачу. Сжимаю небольшие кулачки на груди и не понимаю, почему такая беда свалилась на всех нас. И невольно представляю, что произошло с дедом, что он чувствовал, как горел, как кричал, запертый или придавленный бревнами… Мне становится жутко, больно. В груди что-то колет и мешает вдохнуть, словно воздух в квартире заканчивается, словно, добравшись и сюда, его вымещает дым проклятого пожара.

Я бегаю туда-сюда: из зала – в коридор, из коридора – в комнату и опять в зал. Прижимаю руки к груди, будто держу в ладонях птенца. Не могу поверить, что слышу такое. Не верю, что такое бывает в жизни. Бегаю и пытаюсь понять, как дальше мы будем жить.

– Ой, не мельтеши, – резко окрикивает меня Тоня, и я останавливаюсь.

Тоня строгим воспитательским тоном отправляет меня в свою комнату, где я тихо сижу, не понимая многого, а особенно того, почему жизнь состоит из одних несчастий. А потом к бабе приходит ее подруга, тетя Лида, а за ней – тетя Лена, и я узнаю подробности и слышу детали. В голове моей складываются ужасные картины. Осознаю, что ничем их уже не стереть из памяти.

«…Может, и подперли дверь… может, и подожгли, кто его знает – найди теперь виноватых. Да никто разбираться не будет, кому это надо?! А это не Худой случайно, он же за дачу вашу успокоиться не мог? Может, и он, паскуда… Да он! Как пить дать он! Весь год мозги с этим огородом колупал. А теперь ищи правду… Напишут, что Вовка пьяный уснул, чтоб не разбираться… Ой, Вовик, мой Вовик… И за что нам такая беда? За что? И ведь чуяло мое сердце неладное, когда ирод этот на дачу зарился! Недоглядела. Не подсказала. А теперь и некому говорить… Хоронить-то в закрытом гробу… Ну конечно – там смотреть-то не на что… Ой, Вовик, мой Вовик… Тоня, а ты помнишь, я к тебе приходила, и ты мне Машкин сон рассказывала? Какой сон? Да что Петров сгорел… Вещий сон тот, получается, был… Проклятый сон… проклятый сон… Ой, Вовик, мой Вовик…»

На эти похороны меня не взяли. Я осталась одна дома. Баба сказала, что нам с Ванькой там смотреть нечего. И я сидела и слушала тишину в квартире, гладила кота и думала о том, что мне почему-то интересно увидеть все это, – и, если нельзя увидеть, получается, что в реальности дело страшнее, чем в моей голове. А в ней было невыносимо, как в самых жутких бабиных передачах.

Деда повезли на кладбище не в одиночестве. От этого я переживала новое странное и тревожное чувство: что вокруг меня все умирают. Все, кто мне дорог. И в какие-то минуты становилось так страшно. Получается, в следующее мгновение может умереть кто-то еще? Или нет? Деда хоронили вместе с его матерью – как сказала баба, когда Ляпатя узнала, у нее прихватило сердце, она упала, и помочь ей уже не смогли. У нее был удар, рассказывала баба в другой раз.

Лето закончилось для меня печальными воспоминаниями. На трельяже сбоку висела дедова ковбойская шляпа, которую баба принесла из квартиры Ляпати. Шляпа казалась теперь такой бессмысленной, она вдруг перестала быть живым или геройским предметом. Ее высокая потрепанная тулья, вогнутая сверху и немного мятая, покрылась пылью. А сама она стала частью пустоты и тишины в нашей квартире. Шляпа обезличилась и обездушилась. Никакого Ковбоя больше не существовало. И будто бы ковбойской внучки тоже не стало. Осталась только сирота.

Хотя… вот же он, мой венец из фазаньих перьев, украшенный бусинами и цветными мягкими бисеринами, нарезанными дедом из кабельных изоляций.

– Все тебя давно уже ждут, – печально произносит Маленькая Чайка – Гайашконс – и протягивает мне сплетенный из лилий венок.

Я беру его и впервые за долгое время выхожу из типи на свет. Вдыхаю воздух и понимаю, что сделать шаг все еще сложно, что тоска продолжает сковывать и заставляет вернуться – в мое одиночество. Но племя замечает меня, обращает ко мне свои печальные взгляды. И я понимаю, что деваться некуда: от гнетущего горя невозможно спрятаться. Даже в этом мире.

Вглядываюсь в тоскливые лица юношей и стариков, в заплаканные глаза девушек и женщин, смотрю на притихших детей, жмущихся к ногам матерей. Опускаю голову. Крепко сжимаю зубы, чтобы слезы не смогли вырваться наружу.

На секунду возвращаюсь в типи, чтобы забрать венец, и иду к своему племени – утопающим в горе чероки.

– Рысий Коготь был нашим лучшим следопытом и добрым братом… – начинает трагичную речь старейший. – Благодаря ему наши дети и жены выжили в том пожаре – мы воздаем небу хвалу за его храбрость и скорбим, что сам он не спасся…

Я кладу венок в ноги лежащему в ложе из прутьев и речных цветов. Не слыша монотонной речи старца, глажу затянувшийся шрам на щеке Рысьего Когтя и вспоминаю нашу встречу в лесу. Вкладываю венец в его ладони и жестом прощания «отпускаю» его.

Слова произносятся и исчезают. Люди подходят к уснувшему навсегда и, роняя последние капли своих чувств, поверженные утратой, что-то шепчут ему, гладят по голове, целуют в лоб. Потом плетеное ложе безжалостно отталкивают от песчаного берега и навсегда отдают реке.

Еще мгновение я вижу, как быстрые волны подхватывают и укачивают его, словно в ивовой колыбели. А потом он навсегда исчезает из виду. Навсегда исчезает из моей жизни.

Последняя августовская неделя ворвалась прохладой, зашумела проливными дождями. Будто хотела подготовить меня к осени: унылой, промозглой, безрадостной. Но я отчаянно старалась не думать, что вот-вот идти в школу.

К моему разочарованию, мир не прекратился и календарь не отмотал время назад – первое сентября все-таки наступило. Линейку я пропустила, заявив бабе, что эти школьные праздники – пустая трата времени. Второго