Дитя леса - Мария Аксенова

Меня будто из ведра окатили ледяной колодезной водой. Словно взяли и выстрелили в беззащитную. Такой несправедливости я не ожидала. Нечестно! Совершенно нечестно! Будто нарочно отбирают все то, без чего я не могу жить. И все, абсолютно все против меня. Мои оправдания никто не слушает. А эти вот – настоящие виновники – развернулись за партами и смотрят с противными ухмылками: мол, так тебе и надо.

Едва дождавшись звонка, хватаю вещи и бегу прочь из школы. Бегу и реву. Слезы мешают смотреть. Я запинаюсь о собственный шарф, свисающий из рукава, и лечу с крыльца, порвав колготки и разбив в кровь колени. Замерзшими мигом пальцами хватаю снег, чтобы приложить к ране. Скопившаяся толпа заставляет очнуться, и я быстро собираю разлетевшиеся вещи, кое-как одеваюсь и бегу прочь, делая вид, что не слышу летящих за мной смешков и обидных слов.

Ноги несут меня через весь школьный двор, стадион, мимо деревянных заборов и огородов, в сторону рыбозавода. Черное пепелище давно уже покрылось снегом. Место стало пустым и унылым. Нелепо, грустно глядит на меня чудом уцелевшая собачья будка. Куда же делись дедовы собаки: Дик, Берта и Аза? Убежали? Смогли ли они сорваться с цепей? Что, если смогли и теперь где-нибудь погибают от холода и голода? Хотя они же охотничьи, наверное, знают, как прокормиться.

Сажусь рядом с будкой, прислоняюсь к ней спиной, обнимаю грязные колени и закрываю глаза. Хочется плакать не останавливаясь. Домой идти страшно, и поэтому сижу, тяну время, пока ноги не начинают каменеть от холода. Стучу валенками друг о дружку, но это не помогает. Мороз усердно щиплет нос и щеки – закрываю их варежкой и грею теплым дыханием. Понимаю, что все равно придется идти и рассказывать все бабе.

Дома в двери меня ждет записка: баба уже ушла. Плетусь к ней, потому что ключа у меня нет.

Признаваться в случившемся мне страшно и стыдно.

– Ну, рассказывай, – сердито разрезает тишину баба.

Худшая фраза, с которой начинаются неприятные разговоры. Становится ясно: она уже знает. Валентина Егоровна сразу позвонила соседям. Плохо, что телефона у нас нет, теперь еще и соседи будут об этом судачить. Баба ругает меня, говорит, что я позорю ее. Пытаюсь объяснить ей, что ни при чем и что они на меня напали первые. Но баба не хочет верить, говоря, как мне не стыдно и что же я за бестолочь-то такая – разбить стекло в школе! Уму непостижимо! А я мотаю головой и перебиваю, что это не я, это все они…

– Да почему ты мне не веришь? Они сами меня обзывали!

– Ну ты посмотри какая! Еще и спорит со старшими, – подхватывает Тонька.

Она перетаскивает со двора ящики с шампанским, привезенные пыльным грузовиком без номеров. Тетки, которые таскают ящики и переставляют бутылки вместе с ней, смотрят на меня, качают головами и цокают языками, вытягивая лица.

– Да не говори, Тонь, – возмущается баба, – вечно ей все виноваты. Ритка такая же была.

– Да что вы взялись-то?! Ни слова сказать не даете!

Топаю ногой и кричу, словно вот-вот взорвусь от злости. Ну как им объяснить, что я больше пострадавший, чем преступник? А еще и из газеты меня выгнали. Одна несправедливость!

– Ну ты потопай еще, потопай, – кряхтя, ворчит Тонька, опуская на пол очередной тяжелый ящик. – Совсем от рук отбилась. Вот не зря же говорят: яблоко от яблони…

И меня накрывает очередная волна злости и чувства абсолютной несправедливости, происходящей вокруг. И что они взялись с этими яблоками, других фруктов, что ли, нет?..

– Да что ты лезешь вечно?! – кричу на Тоньку, сжимая кулаки и краснея от ярости. – Как же ты меня достала! Ненавижу! Ненавижу! Носи свои ящики и не смотри на меня!

– Да нужна ты мне, – смеется Тонька, чуть подергивая в руках тяжелый пластиковый ящик, который так и норовит выскользнуть, – рассматривать еще ее… Картина ты, что ли, чтоб я на тебя смотрела…

– Вот и не смотри – не лезь. Отвернись и иди куда шла!

Неожиданно хилое дно пластикового ящика обрывается, и бутылки с шампанским падают на грязный каменный пол. То ли пробка, то ли осколок стекла, как из тугой рогатки, летит Тоне прямо в лицо. Она, вскрикнув, как подстреленная куропатка, хватается за перекосившееся больное место, а когда убирает трясущуюся руку, все видят, что в Тониной ладони лежит ее глаз.

– Ведьма проклятая… накаркала… – тихо шепчет она побелевшими губами и падает без чувств.

Я плакала весь вечер, всю ночь и целый следующий день. В школу я не пошла, потому что той ночью у меня поднялась температура и разболелась голова. «Наверное, из-за переживаний», – сказала уставшая баба. Она бегала к соседям, чтобы позвонить в больницу и поинтересоваться о Тонином самочувствии. Когда баба возвращалась, я мучила ее расспросами. Внутри меня было странное ноющее чувство, которое упорно твердило на все мои отрицания, что в случившемся есть и моя вина. И ее больше, чем той, которая вырастала из всех других объяснений и обстоятельств. Дно было с трещиной… Бутылок поставили больше, чем их выдержал бы пластиковый ящик… Тоня будто подкинула, встряхнула его, чтобы удержать, когда руки ослабли… Тысяча возможных объяснений перечеркивалась тем, что, если бы я не разбила окно в школе и не спорила бы с ними… Если бы не бродила по улице, а сразу вернулась домой после школы, когда баба еще не ушла, не оставив меня без ключа у закрытой двери, и с Тоней мы бы не встретились. Если бы я не говорила, что ненавижу ее… Миллион «если бы.

Баба сказала: поздно и бессмысленно искать виноватых. А я думала: если виноватые найдутся, разве что-то изменится? И если все-таки виновата я, то теперь меня накажет Бог.

Но бабе было не до моих глупостей. Она расстраивалась из-за того, что в тот вечер им не заплатили и пообещали прикрыть их подработку. А еще – из-за того, что ей звонили из школы и нам придется возместить убытки за разбитое стекло и что Тоне наложили целых семнадцать швов и теперь у нее нет глаза. Хороших новостей для меня будто не существовало.

Следующей ночью температура спала, но начался сухой, удушающий кашель. Будто я проглотила колючего морского ежа и он застрял то ли в горле, то ли в пищеводе. Выкашлять его не получалось. Я не спала всю ночь, а со мной – и баба, которая совсем на меня разозлилась из-за этого кашля. Утром она сходила куда-то и пришла уже с еловыми ветками. Баба заварила ветки в крутом кипятке и сказала мне стоять над кастрюлей и дышать этим паром. Она накрыла меня колючим верблюжьим одеялом, тонким, но теплым. От пара у меня ручьем потекли слезы, сопли и тяжелые капли пота. Волосы прилипли к щекам и шее. Было невыносимо. А кашель все не заканчивался. Я высовывалась из-под колючего одеяла и спрашивала ее: «Все? Можно уже пойти лечь? Долго еще?» А она ругалась, заставляла накинуть одеяло обратно и продолжить противную процедуру.

В какой-то момент весь воздух для меня в этой квартире закончился, и я, вопреки бабиным указаниям, скинув одеяло, ринулась, сама не понимая куда и зачем.

– Ты чего вся синяя? – испугалась баба, выронив таз со стираным бельем, который несла на балкон.

А я обо что-то ударилась и запнулась о собственные ноги. Наступила темнота…

Глава 13. Дорога Слез

[12]

– Спит как убитая, – отдаленно где-то гудит знакомая фраза.

Так баба обычно говорит, когда я не могу встать в школу.

– Она там хоть живая? Проверь! Третьи сутки так лежит…

Незнакомые голоса звучат гулко, раскачиваясь в пространстве и ударяясь о стены. Словно я нахожусь под водой. Приподнимаюсь и пытаюсь сесть. Постель мокрая. Я вся мокрая. Волосы прилипли к шее и лбу – так противно. Пытаюсь вытереть ладошкой лицо, но руки не слушаются и болтаются, как тяжелые, привязанные к плечам палки.

Понемногу прихожу в себя и понимаю, что я в больнице. Палата большая, просторная. Огромные окна без занавесок, лампочка, свисающая с потолка на черном проводе, без светильника, выкрашенные унылой небесной краской стены и шесть кроватей,