Дитя леса - Мария Аксенова

чтобы прогнать всех нас. Все пять племен, которые существуют уже долгие годы, все – и чокто, и мы – должны убираться. Люди с оружием и в дорогих одеждах сказали им, что нашим кланам велено переселяться, а тех, кто не послушается, они убьют. И убили многих. Старого вождя чокто больше нет. Ты не знаешь. Ты не видела. Ты ничего не видела…

Гайашконс кричит, свирепеет, вскидывает руки к небесам и, рухнув на колени, припадает головой к земле. Она плачет и кричит одновременно. Я падаю к ней и обнимаю. Гайашконс поднимает голову и смотрит на меня взглядом, полным надежды и мольбы о помощи. По ее красивым щекам скользят крупными ягодами слезы.

– Я пыталась отыскать пропавших или хотя бы их тела, но наткнулась только на безжалостные плети врагов, – она прижимает ладонь к окровавленной повязке на лице. – У этих людей нет сердца.

– Прости меня, Гайашконс, – я снова обнимаю ее и почему-то чувствую, будто уже просила у нее прощения раньше, и еще словно знаю, что случится дальше. – Где все? Отведи меня к племени.

Когда лес отпускает нас, я вижу большую сплоченную семью. Одни вяжут тугие узлы на сухих прутьях: мастерят прочные плоты. Другие собирают еду и орудия в плетеные тюки. Мужчины носят ветки, готовят стрелы и точат томагавки.

– Мы пойдем по воде. – Гайашконс проводит рукой по горизонту, будто касаясь в воздухе речной глади. Рядом с племенем она смотрит на меня уже другим взглядом: ясным и спокойным. Будто раскинувшаяся по всему берегу дружная работа придает ей сил и поддерживает в ней особый боевой дух и настрой.

– Ты уверена, что мы не можем дать им отпор? Теперь мы сплотились с племенем чокто – нас много, мы люди предгорья и полей. Наши воины быстрее ветра, сильнее горного огня, ловчей и опаснее дикого зверя.

– Нет и нет, – она жмурится, словно испытывая боль. – Мы не знаем, сколько их. У них огненное оружие, которое стреляет самой смертью. Оно опаснее наших стрел и копий, быстрее наших капканов. Нам не победить. Посмотри на людей чокто – они не могут выгнуть спины и взглянуть друг другу в глаза, словно невидимый камень лежит на плечах каждого из них. Они сломлены, хоть и пытаются не подавать вида. А их женщины…

Я оглядываю пристальнее каждого незнакомца, пришедшего к нам.

– …их женщины плачут и днем и ночью, хоть и продолжают работу. Кто-то потерял отца, кто-то – брата, а кто-то навек потерял любимого. Я знаю, бороться с людьми на лошадях – все равно что переходить зыбкие топи в темноте. И мне впервые страшно, слышишь?

– Вижу. Да, Гайашконс, ты права, – я отвожу гневный взгляд и крепче сжимаю в руках свой лук. – Ну, тогда мы найдем лучшее место. Обретем дом в другом краю. А когда окрепнем и подрастут новые воины, вернемся за своим.

Гайашконс радуется, что я слушаю ее. Она одобрительно кладет ладонь мне на плечо, улыбается скромно и сквозь одолевающие ее боль и усталость произносит:

– Нас ждет новое приключение. И я верю, мы справимся…

Договорить Гайашконс не успевает. С сопок слышатся глухие выстрелы, приближающееся лошадиное ржание и топот. Народ чероки и чокто на секунду смолкает. В тревоге и неожиданности они останавливаются, прервав свои занятия. Люди еще секунду, не веря в происходящее, в растерянности озираются. А потом словно незримый колокол бьет призывный клич беды, и все они бросаются в разные стороны. Спотыкаясь и падая, толкая друг друга, хватая что-то в суматохе, поднимая на руки детей и бросаясь к незаконченным плотам – в этот момент они становятся символом отчаянья и слабости. Все понимают, что находятся в большей опасности, чем когда-либо.

– Улю-лю-лю-лю-лю-лю, – призывный клич останавливает и отвлекает их. – Все в лес! Оружие и детей – больше ничего не брать! Скрывайтесь в чаще!

– Там же дикое зверье, ступи – и сгинешь! – Гайашконс не верит своим ушам.

– Другого пути нет!

Нет времени спорить. Нас окружают. Чокто и чероки бегут в лес. Тот распахивает объятия, как широкий занавес, и захлопывает его за нашими спинами стремительно, словно проглотив толпу людей в одно мгновение. Густые плотные заросли, колючие кустарники – на лошадях этот путь не осилить, даже пеший странник не сразу найдет, где поставить ногу, но чероки знают свои леса. Мужчины – охотники, воины – идут вперед, остальные ступают следом. Движемся целый день, без отдыха. Тихо и аккуратно наступая на травы, чтобы пройти чащу неслышно, не потревожив голодного зверя. Да и закат близится, хотя сквозь сплетающиеся между собой верхушки деревьев я замечаю край еще ясного неба.

Ближе к ночи люди устают от бесконечности пути и переживаний. Кто-то неслышно плачет, кто-то шепчется, другие идут молча, утопая в тяжелых раздумьях, что читаются на их лицах. Никто не оглядывается. Чероки знают, что произошло с упавшими за лесной чертой, за плотной завесой непроходимой чащобы. Огненные пули догнали многих из наших братьев, и их тела навсегда останутся лежать на теплом песке родных земель.

– Чероки не заходили так далеко. Какой план, богиня с косами? – Один из охотников, Чогэн[16], словно нарочно отстал от первых рядов. Он спрашивает тихо, не поворачиваясь и не смотря на меня, будто и нет этого разговора у нас.

– Пройдем этот лес, лишь минует вторая заря, если не остановимся на ночлег. Но мы не остановимся.

– Слишком опасно! – Он все-таки смотрит на меня. – Вам лучше затаиться. Побереги людей, а мы со следопытами пойдем вперед, изучим чащу, выведаем безопасную тропу.

– Нет. Неужели ты не убьешь парочку голодных медведей при встрече?

– Ну почему? Почему ты так упряма? Люди устали, они волнуются и начинают говорить…

– Только поэтому, – я обрываю его. – «Люди начинают говорить». Пока мы идем молчаливым строем, большая часть проблем решена. Остановимся, дадим слабакам передышку, и они заразят своим страхом остальных. Уже завтра мы выйдем к предгорью, укроемся в ущельях и дадим людям отдых. Подожди, Чогэн, минуем лес, и люди увидят свет – и не только солнечный.

– Боюсь, они не осилят путь, не протянут так долго без сна и воды.

– Дадим им напиться в лесном ручье, этого хватит. Люди с огненным оружием не отступятся – выжгут наши леса, убьют остальных. Но не в этот раз. Они вернутся, а мы уже будем далеко. За пещерами начнутся поля и большие фермы наших братьев из племени чикасавы.

Чогэн, не ответив, понимающе качает головой и ускоряет шаг, проскользнув между идущими в первые ряды. Люди рядом озираются на нас, поглядывают, быстро пряча взгляд. Они понимают, что разговор – о нашей дороге, которая теперь состоит из слез и страха.

Я подмечаю убитых и раненых. Мудрец Вичаша застрелен на моих глазах там, на берегу. Он даже не пытался бежать, с гордым видом принял свою судьбу. Защитники несут на своих спинах кровавые следы тугих плетей врага. Херит не смогла отыскать в толпе мать и отца, заплаканная, она примыкает к кому-то из детей и послушно идет рядом. Женщины, потерявшие мужей и сыновей, не в силах унять слезы весь оставшийся путь, и если их плач и затихает, то лишь от усталости.

Я иду последней, слежу, чтобы не напали со спины. Но горькие думы отвлекают меня, и это настоящий промах.

– Постой, – слышится за спиной…

– Мэгэскои[17], почему ты идешь последней?

Я присаживаюсь вслед за ней, опустившейся на лесную землю. Она тяжело дышит, слабеющими тонкими, как ивовые веточки, руками толкает в мою сторону апарину[18], намотанную на ее груди. Младенец в тугом коконе издает кряхтящие звуки, на мгновение заерзав, словно хочет обозначить свою живость и настоящесть.

– Возьми мою дочь, прошу. Я дальше не смогу…

Она поднимает подол спадающей до земли юбки и оголяет перекошенную и распухшую, как от пчелиного укуса, стопу. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выдать ей нахлынувшую панику.

– Я споткнулась обо что-то, когда все побежали. Ничего не поняла сначала, не заметила… Потом решила, что перетерплю. Что осилю путь. Только когда боль начала сверлить все тело и жаркая болезнь покрыла кожу, я осознала, что со мной