Дитя леса - Мария Аксенова

не человек говорит что-то посреди огромного полупустого кабинета с розовыми блестящими китайскими шторами и картами мира на доске, а какая-то радиоволна колышется звуком, разрезая пространство и очищая его, впитывает посторонние шорохи и шумы, неправильные мысли и что-то еще, что мешает настроиться на потоки фантазии.

Я начинаю писать. О самом важном, о том, что люблю. Рассказываю о сказках и стихах, которые записываю в криволинейные тетради, о приклеенных под каждой историей подходящих иллюстрациях. Картинки я достаю где придется: какие-то – из газет или старых журналов, какие-то беру с пачек, коробочек или этикеток. Из бумажных оберток от мыла вырезаю красивые цветы или яркую дольку лимона, ну или на худой конец хвойную ветку. Они могут и не подходить по смыслу к написанному, но моя тетрадь становится похожа на настоящую книгу. И надо отдать мне должное, я стараюсь подобрать их так, чтобы картинка хотя бы в одном слове могла зацепиться за текст.

Поразмыслив о своем увлечении, я решаю привести примеры. Те сказки и стихи, которые прошли, по мнению важных великограмотных людей, в верстку газетных листов, были моим достоянием и запредельной гордостью. Я перечисляю названия опубликованных стихотворений (тех, которые запомнила, а запоминала свое написанное я плохо, поэтому допишу этот абзац дома), рассказываю про сказку о головастике Петьке, который в своем пруду всех спасал, – ее опубликовали с моим неидеальным и по-детски неуклюжим рисунком. Про письмо, которое прислал мне редактор «Амурской газеты», с одобрительными словами, что они ждут от меня новых историй. И не могу не упомянуть день, когда меня приняли в ряды корреспондентов школьной газеты. Она хоть и имела весьма несерьезный вид – напечатанные на принтере и скрепленные степлером черно-белые листы, которые мы создавали еженедельно, – но то был самый настоящий праздник моего детства. Наверное, тогда я проживала всю школьную неделю только с одной мыслью в голове, и дни для меня текли тоже с этой же мыслью: скорее бы уже произошла очередная встреча, скорее бы почитать другим то, что подготовила я, скорее бы увидеть мои нестройные строчки среди черно-белого буквенного полотна других школьных журналисток. Каждая статья и каждая встреча были моим праздником.

– Маша, что ты там все пишешь? Убирай постороннее на край стола.

Протяжная радиоволна учительского голоса вдруг прерывается и выдергивает меня из моей собственной реальности.

Я окидываю взглядом листок: написанного мало, меньше, чем размышлений.

– А я конспектирую то, что вы рассказываете.

Вру и даже не краснею. Все равно не проверит. Зинаида Павловна с места своего предпочитает не вставать, а необходимое для урока по ее указаниям достают мальчишки. «Карты повесить, достать глобус со шкафа, раздать атласы», – оповещает она пиратско-капитанским тоном, и все сразу же вертится и происходит вокруг нее. Мы были словно планеты или спутники, кто-то – и вовсе космический мусор, а она походила на большое черное солнце. Черное потому, что не сияла и не журчала, как Юлия Германовна или Тамара Иосифовна во время пения, одевалась в темное и имела траурное с синим отливом каре, совсем не подходящее к ее великой солнечной комплекции, растекающейся округлыми слоями по скрипучему деревянному стулу.

– Хорошо, молодец. Вот, Олег, бери пример, а то сидишь весь урок в носу ковыряешь… А Моськин вообще уже обнаглел, пол-урока спиной ко мне сидит, повернись сейчас же! И тихо мне. Продолжаем…

Грубая радиочастота географических текстов несется дальше, куда-то мимо моих ушей, заполняя пространство вокруг, чтобы я сидела, укутанная и защищенная ею от постороннего мусора, а я вновь опускаю голову в листок.

Какой итог у моего такого праздника – в конце сочинения он нужен. Или мораль, как в сказке. Из газеты меня выгнали, в школе я непопулярна, не из тех девчонок, с которыми хотят дружить и общаться все кому не лень и вокруг которых вечно суета и интерес. Хотя вокруг меня порой собираются толпы: в те моменты, когда замышляют что-то недоброе, и мне приходится убегать от стаи обидчиков. А по школьным коридорам я неизменно хожу тенью, стараюсь скорее проскользнуть мимо всех на свете, опустив голову и крепко сжав в руках стопочку книг или тетрадей. Мелькаю неслышно, не дыша, даже шаги мои не имеют звука. В жизни я не была ни рыцарем, ни воином, о которых писала, – я была трусихой и изгоем. Мечтала, чтобы меня не заметили и прошли мимо, потому что в обратном случае мне же хуже. Получается, что эти сказки и стихи, эти строчки делали меня живой, говорили, что я – это я и я существую. Хотя в реальности я оставалась никем и ничем. В жизни меня словно бы и не было.

Обведя класс взглядом, посмотрев на каждого из них, я думаю, что в глубине души знаю, почему пишу об этом. Знаю, почему хочу рассказывать такие истории. Потому что каждому нужен шанс. У всех этих людей вокруг меня, моих одноклассников, если посмотреть, больше шансов во всем, невзирая на их ошибки. А у меня – почему-то только один, да и то неясно, есть ли он или я себе его придумываю.

Я дописываю последнюю пару предложений, что сожалею о разбитом окне и моем плохом поведении. Пишу, как хотела бы все исправить и вернуться в школьную газету. Быть там – праздник для души! Делать общее дело, сочинять, фантазировать и верить, что из моих стишков и детских сказок вырастет что-то большее, – да, это праздник. Мой собственный настоящий праздник.

Конечно, втайне я надеюсь, что сочинение учительница передаст Юлии Германовне, потому что делала так в других классах, если кто-то писал достойный рассказ или неплохо рифмовал.

Звенит звонок.

Мальчишки как сумасшедшие несутся с воплями вон из класса. Впрочем, эта история происходит с каждым звонком. Громче всех орут Олег и Игорек. Они одним шальным движением закидывают в рюкзаки свои принадлежности, как кучку мусора в топку. Бегут вон из класса, размахивая портфелем, стараясь задеть каждого проходящего мимо. Женька хохочет, как ишак, каким-то икающим бульканьем. А девчонки перешептываются, смеются и добавляют в конце: «Вот придурки».

Готовиться к следующему уроку мне некогда: я тороплюсь в библиотеку – она как раз находится на нулевом этаже, в подвальчике, где проводится урок английского. Я небрежно бросаю книжки, тетради и дневник с черновиками на парту и спешу сдать библиотечные сборники поэзии и пару книг, которые брала почитать из-за их красивых обложек.

– Вот эти «Мифы Древней Греции» я не дочитала, можно их продлить?

– Ой, господи, Маша, ну и читала бы, потом бы принесла – их, кроме тебя, никто и не брал, наверное. Больше не неси, прочитаешь – тогда и отдашь.

– А как же отметка в читательском листе? Я же просрочу тогда?

– Да ничего страшного, кто это проверяет?

Сердце библиотекарши мне завоевать удалось. Конечно, кто еще был настолько частым гостем в ее безмолвном, покрывающемся пылью книжном царстве?

Она и правда походила на королеву – Книжная королева… На голове – высокий тугой пучок с украшенным сверкающими камнями серебряным гребнем, пухлые большие губы накрашены в один тон блестящей помадой, а на груди – яркие бусы с тяжелым медальоном посерединке. Наверное, когда вырасту, я бы хотела быть похожей на нее. Но в свой образ я добавлю браслет из деревянных бусин с узорами и серьги с маленькими яркими перышками – чтобы наряд имел схожесть с индейским.

– А-ха-ха!.. Смотрите, ребят, хоть кино снимай! На «Титаник» потянет! Вот все реветь будут, точно говорю!

Стоит мне зайти в класс, как что-то сразу начинает ныть внутри, скребется острым коготком в области сердца или ближе к горлу – в такие моменты и не разберешь толком, но чудится неладное.

Ребята сидят и стоят плотным кольцом вокруг последних парт, что-то внимательно изучают и громко смеются.

– «…И свои записочки и книжечки я так люблю, что таю от счастья…» – мерзким тонким голосом подражает Игорек. Толпа презрительно фыркает. Конечно, фраза заканчивается по-другому, но я понимаю, что они увидели мой оставленный на парте листок с сочинением. Теперь он станет поводом для новых насмешек и унижений.

– Игорек, прочитай опять про головастика Петьку…

– Головастик Петька! Ха-ха! Вот дурында!

– Не говори! Еще бы про дождевых червей написала. – Настя с ногами встает на стул,