Дитя леса - Мария Аксенова

Все гогочут и не замечают меня. А я стою в дверях и боюсь что-то сказать. Лицо становится горячим-горячим, сердце с силой стучит, ударяется о ребра, и от этого с трудом получается вдохнуть. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Надо попытаться сделать вид, что и не обидно вовсе, и посмеяться вместе с ними, словно это глупость несусветная, и все.

– А знаете, кто училке тогда про разбитое окно рассказал? – кричит Игорек.

– Так она ж сама зашла и увидела!

– Да не, не нашей! Училке, которая газету ведет.

– Ну и кто?

– Вот ты тугодум! Я же! Смотрю, она с бумажками своими, со стопкой макулатуры, в учительскую бежит. Догоняю и говорю: «Что ж вы за своими писателями не смотрите? Они у вас вон какие: чуть что – сразу школу разносят!»

– Что, прям так и сказал?

– Ага! Она чуть стопку свою из рук не выронила…

– Так это ты Юлии Германовне настучал, гад, – других слов у меня не находится.

– О, смотрите, наша сирота – книжная блоха пожаловала, – Настя в который раз пытается блеснуть своим остроумием в обидных фразах.

Как по взмаху волшебной палочки, завершающей спектакль на самом интересном месте, в кабинет врывается учительница, неся на своих плечах громогласный звонок. Она тащит внушительную стопку новых учебников и, не заметив, налетает на меня в дверях. Одним прыжком задиры распределяются по своим местам, я на ватных ногах, не чувствуя пола, плыву за парту. Вытираю слезы, которые невозможно вытереть, – я теперь знаю, что значит выражение «слезы текут ручьем». Мокрыми руками поднимаю листок со своим сочинением, смотрю на него секунду и, скомкав в маленький шарик, как бесполезное погибающее существо, выбрасываю в ведро для бумаг в конце класса.

– Мария, ну что за хождение без причины? Неужели посторонние дела не могут подождать перемены? Сит даун, плиз.

Она делает движение руками, означающее, что мы должны мигом приземлиться и находиться на своих местах до конца урока.

Ну да, и мне же еще замечание причитается. Неизменно. Ты продолжаешь оставаться поводом для издевки, даже если «несешь в мир слово», как учила Юлия Германовна. Да этому миру плевать, что ты там несешь, ему бы забавы и развлечения. Особенно если есть рядом кто-то слабый, беззащитный, на кого безнаказанно выливаешь свои дурные мысли и над кем смеешься. Глумиться – лучшее из придуманных творчеств человечества!

Ну теперь-то я знаю, что о разбитом окне рассказал Моськин. Уверена: если б он не бегал с этой новостью по коридорам, то никто бы и не узнал. Ну сходила бы учительница к директору или бабушке позвонила, что с того, новость эта не дошла бы до Юлии Германовны. У нее и так голова забита поездками и походами на школьные мероприятия, чтобы потом о них писать. А газетные собрания и обсуждения! Да мало ли чего еще! У нее, может, личная жизнь есть, ей наверняка и дела нет, кто хулиганит или окна бьет. Или есть… А вдруг о таком и в газете бы написали – школьное событие как-никак. Странно, но такие происшествия в школе я хорошо помню, а вот чтобы о них потом статью публиковали… Вон Артем из параллельного класса уже два раза в спортзале окна разбивал, а мальчишки из десятого «Б» как-то бомбочки в школьный туалет накидали – вот же потоп тогда случился! А когда Женька в столовой драку устроил, даже столы с подносами и едой перевернули – и об этом не писали. Получается, о плохих событиях школа умалчивает, а о хороших – рассказывает. Все как в реальной жизни: люди о хорошем любят говорить – делятся, а о плохом – молчат, боятся, стыдятся. А что в этом стыдного, наверное, и сами до конца не понимают. Может, если бы сказали, то плохого стало бы меньше. Так и есть. Если не молчать, плохого станет меньше.

Мысли уносят меня дальше. Как жить, когда вокруг несправедливые обидчики? Кому сказать о моей беде, чтобы моего горя стало меньше? Никому до меня нет дела.

До окончания уроков, и по дороге домой, и дома, поглощая молча лапшичный суп, я думаю о несправедливости и своих обидах. Становлюсь настолько злой, что, если бы у меня проявился дар телепатии, как в фильмах с подобными сюжетами, где герой мстит обидчикам, я бы тотчас бросила кусок школьного здания прямо в ту сидящую в кабинете хихикающую кучку. Или гневно топнула, чтобы по земле расползлась неимоверных размеров трещина, которая окружила бы их дома. А потом эта часть земли отделилась бы от литосферных плит и провалилась куда-то в пропасть – в преисподнюю. А они бы смотрели на меня в ужасе, кричали о помощи и просили прощения.

Должно же быть у них хоть какое-то наказание! Баба говорит: тех, кто плохо поступает, накажет Бог. А их почему не наказывает? Разве они хорошо делают? Или их поступки не настолько плохи? Кто и как измеряет уровень дурного? А если это пустые слова и никто не следит за наказаниями? Живут себе плохие на свете дальше, творят что хотят. Кто-то из них потом в тюрьму и попадает, а другие так и остаются портить жизнь таким, как я. И никто им и слова не скажет в ответ, а если и скажет, то пожалеет.

Не буду я им ничего говорить. Таким – бесполезно. И ждать, когда их Бог накажет, не стану.

– Баба, ты представляешь, оказывается, это Игорек Моськин рассказал тогда Юлии Германовне, что я окно разбила.

– И что теперь?

– Как что? Не рассказал бы – она бы не узнала и не отчислила бы меня из газеты.

– Ну ты же сама виновата. Зачем кидалась? Да и что об этом уже говорить.

– В чем я виновата? Они сами ко мне лезут, обзывают, смеются, толкаются…

– Ой, да кто к тебе лезет, вечно сама прицепишься к ерунде, не можешь мимо пройти, что, я тебя не знаю, что ли… Все, не хочу об этом разговаривать, ты уроки сделала?

– Сделала.

Смотрю на бабу угрюмо, злюсь и на нее. А ей и дела нет. Она уткнулась в журнал про инопланетное, читает очередную сенсацию о пришельцах, нагло штурмующих бедные селенья планеты.

«Сделала. Ничего я не сделала! И не буду ничего делать!» – бурчу себе под нос, как недовольная старуха.

Острой спицей ковыряю узор на луке, я его вообще-то давно прорезала, но теперь захотела переделать – сделаю поглубже и поярче. И новую стрелу из ветки заострю посильнее. Идеально. С таким нестрашно на любого зверя и врага пойти.

– Так нельзя. – Адэхи садится рядом со мной на пол и качает головой из стороны в сторону.

– Тебе нельзя здесь быть, уходи. Жди, когда я сама приду.

– Ты же знаешь, зачем я пришел?

– Знаю, не надо меня отговаривать – пора им получить по заслугам.

– Это неправильное решение.

– Зато хоть какое-то.

– Ты упрямая.

– То есть ты знаешь, что пришел зря. Уходи, Адэхи. Сказала же! Прочь!

Адэхи берет мою руку и заглядывает прямо в глаза, как, наверное, смотрел в глаза каждому зверю, читая так всю его душу и понимая мысли.

– Это не твоя охота. Оставь их.

Я выдергиваю ладонь из его рук.

– Уходи, Адэхи. Уходи, – шепчу каждое слово, словно степная змея, смотря ему прямо в лицо, разглядывая каждую морщинку и впадинку у глаз и губ, готовая кинуться и укусить его в шею, потому что обида во мне кипит не хуже смертоносного яда на змеиных клыках.

Адэхи встает и исчезает. Шелест трав и песнь флейты смолкают. По моим щекам текут слезы. Я обхватываю колени и утыкаюсь в них лицом, крепко обнимаю сама себя.

Встать утром приходится раньше положенного, чтобы баба не заметила, как я несу в школу лук. Я, конечно, замотала его в старую простыню, но она бы пристала с расспросами, что там у меня в тряпке и для чего.

Лук я прячу на стадионе, возле забора в сугробе. До конца уроков его точно никто не заметит. Да и скрыться отсюда потом проще: металлические штыри в заборе держатся еле-еле, а кое-где надломаны и есть дырки для побега. Знаю, после уроков Игорек, Димка, Женька и Олег собираются в полуразваленной теплице – курят. Место я выбрала удачное. Отсюда теплицу хорошо видно. Ух, получат они у меня по заслугам! Наконец-то получат!

С трудом дожидаюсь окончания уроков. Весь день я была вся как на