Дитя леса - Мария Аксенова

по-настоящему, чтобы веки опухали, выворачивались наружу, глаза краснели, а губы искривлялись, как у каменной горгульи с рожками – на той мятой и склеенной скотчем иллюстрации, что живет на странице библиотечной книжки Виктора Гюго. Хотя, если подумать, лучше уж быть этой похожей на чертика статуей, чем той самой юной красавицей, из-за которой произошло столько несчастий и погиб бедный горбун. Не хочу, чтобы из-за меня кто-то погибал.

И почему в книгах так много боли и страданий – неужели их недостаточно в жизни? Даже в сказках нет-нет да кто-то кого-то съедает, проглатывает, крадет, уносит за тридевять земель, гонит из избушки. Или сверкающий доспехами рыцарь погибает из-за любви, или пауку на всем скаку голову срубают, вместо того чтобы без жертв прогнать этого негодяя вон.

Хочу, чтобы было хотя бы одно место, в котором все по-настоящему радуются. Каждому дню радуются. Пусть уж страдания остаются в книгах, а в жизни найдется место без этих историй. Место, где все дружные, добрые, во всем друг другу помогают и не выгоняют из любимых кружков из-за пустяка. Не отбирают важное сердцу, потому что им так захотелось. Не бросают обидных слов, от которых хочется сказать что-то гадкое в ответ.

Где мне найти такое место? Однажды оно было у меня, когда мы ездили в гости к прадеду Ване, но потом он умер, и мир лишился кусочка добра. Однажды оно было, когда приходил дед со всеми своими енотами и зайцами, цаплями и фазанами, но он тоже умер. Остались только мы с бабой.

И мама… в доме, в котором я не была столько лет.

Мысли катятся в другом направлении, и отчаянный новый план созревает в эту минуту в моей голове.

Вернувшись из школы, я собираю кое-какие вещи в рюкзак, хотя плохо представляю, что нужно брать. Сую только домашнюю футболку, спортивные штаны и пижаму. Следующий пункт – деньги на билет. Я достаю их незаметно из бабиной сумки, пока она суетится на кухне. Плохой поступок – брать чужое, Бог накажет. Но если хорошенько подумать, то мы с бабой не чужие друг другу и мне очень надо.

В худой облезлой бабиной сумке с перешитым подкладом и неработающей молнией находится мелочью сорок два рубля. Не знаю, хватит ли на билет, но на всякий случай готовлюсь прятаться, перебегая в другой вагон, как мы с бабой частенько делаем. Опыт у меня имеется, и бояться мне нечего. Настроена я решительно и надеюсь на счастливый конец. Верю, что обратно уже не вернусь.

Я фантазирую, как пойду в новую школу, где никто не знает, что я сирота. Где мне повезет и получится завести друзей. Где я больше не буду спасаться бегством.

Пока баба не обращает внимания, я уношу из кухни нарезанный хлеб. Заворачиваю еще теплые ломти в газеты, которые копятся в ящике под трельяжем «со времен царя Гороха», как язвительно замечает Тоня, приходя в гости. Но баба все равно собирает этот хлам. Вот и настало его время. Один кусок – в листок с кроссвордами, второй – в листок с рассказом про какие-то мосты и БАМ, третий – ну нет, тут что-то про школы, лучше возьму другой. Вот этот подходит – о чем-то неинтересном и непонятном.

Я зачем-то даже уроки на понедельник делаю. Волнительно просто сидеть и ждать. Обдумываю план побега: сначала дождусь ужина, потом лягу спать, а на заре незаметно исчезну из дома – надо бы перенести бабин будильник к себе в комнату и настроить на нужное время. Из прошлых поездок к деду Ване и в серышевскую больницу я помню, что поезд прибывает в Серышево около пяти часов утра, значит, выйти из дома надо в четыре – в одиночку до переезда я быстро добегу. Главное – не проспать.

И я не просыпаю, потому что вообще не могу уснуть. Быстро собираюсь в темноте и холоде. Надеваю аж двое колготок, чтобы не замерзнуть, как бывает, когда мы с бабой едем в больницу. Оставляю на кухне записку, что иду в школу пораньше: мол, генеральная уборка и классный час до уроков. И ухожу. Точнее, убегаю, юркнув из квартиры, как лисья тень мимо теплых нор, не оставив следов и примет.

Из подъезда крадусь тихо-тихо, чтобы любопытные жильцы не заметили и не открыли двери, решив узнать, кто в такую рань шатается. Соседи наши дотошные до всяких сплетен.

Выйдя на улицу, бегу как пущенная стрела. Правда, долго бежать не получается, отдышавшись за кочегаркой, иду дальше быстрым шагом. В боку колет. Морозный ветер, становясь мне помехой, бьет по лицу острыми струйками, срывая с пылающих щек озябшую нежность. Я крепче вцепляюсь в ручки рюкзака, опускаю голову и иду дальше.

Сонные люди лениво вползают в поезд; забраться на высокую ступеньку вагона для меня – как покорить Эверест. Я специально липну к спине незнакомой женщины, чтобы посторонние думали, будто мы с ней вместе. Мужчина сзади подталкивает меня, и я оказываюсь в вагоне. Люди разбредаются по свободным местам, которых предостаточно. Все ждут, когда кондукторша пойдет собирать деньги за проезд. Я усаживаюсь в самом конце, возле дверей, ведущих в следующий вагон, и, оборачиваясь, наблюдаю, не идет ли она. Мерное покачивание поезда усыпляет меня. Пару раз я тревожно пробуждаюсь от резких падений головы на грудь. После морозной свежести в тепле и плавных усыпляющих покачиваниях вагона, будто в колыбели, сон одолевает невыносимо.

Контролерша важной походкой спешит к нам в конце поездки. Я встаю с места спокойно и уверенно, стараясь не привлекать к себе внимания, и открываю дверь тамбура. Знакомый ужас крепкой когтистой лапой сжимает мои легкие: подвижная переходная площадка, соединяющая вагоны, – мой глубочайший и непреодолимый страх. И нельзя не смотреть вниз, потому что между двумя двигающимися пластинами, похожими на панцирь уродливой черепахи, может застрять нога. Или провалиться в сверкающие дырки, в которых видно, как летит внизу заснеженная дорога.

Хватая ручку двери, нажимаю на нее обеими руками и бегу прочь от панциря, прочь от контролерши, которая вот-вот меня заметит, и весь мой план полетит с высокой горы, свистя и кувыркаясь на пути в бездонный овраг.

Прохожу в конец вагона и в стеклянные двери вижу, как контролерша спешит прямо сюда. Проделываю план по спасению бегством дважды и выдыхаю, потому что поезд замедляется и вот-вот остановится. Люди встают, торопятся к выходу, толпятся – вот и хорошо, уйду незамеченной. Протискиваюсь среди шуб, курток и теплых ватников, а сердце в груди колотится, трепещет. Но вот я на свободе, слава богу – получилось. Осматриваю перрон и выдыхаю. Провожаю взглядом облачко колючего пара, вырвавшегося изо рта.

– Девочка, девочка, – окликает звонкий женский голос сзади, на секунду пригвождая мои ноги к бетонной плите перрона.

Я не оборачиваюсь, а срываюсь с места и несусь прочь.

– Девочка, варежку обронила, – кричит она вслед, – варежку!..

Впору остановиться и вернуться – вроде бы никакой опасности нет. Но лучше не доверять первому впечатлению. Знаю я таких. Небось видела, что я безбилетница.

Прячу голую ладошку в карман и спокойно иду знакомой тропой. Эти дорожки из памяти моей ничто не в силах стереть: ни воспоминания, ни сама жизнь с ее страшными и вечно неприглядными новостями.

Прохожу кирпичную водонапорную башню – раньше мне нравилось разглядывать ее странное, возвышающееся здесь длинное каменно-бетонное тело: кирпичи ее стен полуразбиты или отсутствуют. Вода потихоньку сочится из гнилых сооружений, образует ледяную лужу, и как не прокатиться с разбегу на этом катке! Баба бы ворчала: «Ну сколько можно, пошли быстрее, долго мы еще тут торчать будем…» Но бабы со мной нет, и я могу кататься сколько захочется. И даже с разбегу! Отхожу спиной вперед, разбегаюсь по свежему хрусткому снежку и, ступив валенком на лед, качусь. Не сумев удержать равновесие, падаю лицом прямо на ледяное озерцо и в кровь разбиваю нос. Сама виновата. Нечего теперь реветь. Прижимаю снег к носу и понимаю, что настроение и веселость утекли куда-то вдаль, туда же, куда утекает вся вода из этой башни. Вспоминается Ванька – это с ним вечно происходит такое, это он валится то на спину, то кубарем, поскальзывается и плюхается, будто мешок, туго набитый пухом.

Плетусь дальше. Вспоминаю, как всю дорогу с бабой прыгала на одной ножке, подскакивала, бежала,