Дитя леса - Мария Аксенова

– Ты чего тут? – неожиданно задается вопросом «тетя Рита», видит рисунок и выхватывает у меня книгу. – Дай-ка сюда, – говорит она. Смотрит растерянно на рисунок, потом вырывает страницу и уносит куда-то в другую комнату.

Возвращается на кухню нескоро. Глаза потухшие, бесцветные, смотрят сквозь предметы, сквозь меня, сквозь пространство, будто что-то случилось.

Одеваюсь не спеша, осматривая дом, его стены и обшарпанные половички, мебель в прихожей и выглядывающее из зала рыжее кресло. А в зеркале трельяжа из прихожей видно уголок дедушкиной кровати – чудо, а не кровать: сбоку у нее откидная лакированная полка, на которую деда ставил чай и сушки. Тогда я любила полулежа на пуховой подушке, которая по размеру больше меня самой, пить липовый отвар с сахаром. А сахар у деда Вани хранился в мешке в шкафу и был не сыпучий, как наш с бабой в сахарнице с треснувшим краем, а кусковой – его с чаем хорошо вприкуску грызть, как леденцовую конфету. Деда Ваня, первым окончив чаепитие, играл на балалайке, пел частушки. Почему-то я уже не помню, о чем были те песенки, и картинка в памяти такая, будто он просто шевелит губами или поет что-то неразборчивое, только задорная отрывистая игра струн все так же звучит.

Топчусь на месте, копаюсь. Поднимаю наконец голову. Осматриваю ее ясное лицо, белое и лучистое, как снег на шишках хмеля. А она на меня не смотрит. Куда-то в пол направлен ее взгляд, оттого черные длинные ресницы ее лежат на бархатных щеках, подчеркивая приятную бледность кожи. Думаю, что она очень красивая и мы с ней совсем непохожи. Вспоминаю, зачем приехала. Внутри что-то ноет, и не знаю, как поступить: решиться рассказать или уйти. Копаюсь с носками, с валенками, с пуговицами, с варежкой – словно это украденное время что-то изменит. Понимаю, что, если не решусь, упущу мгновенье, а другого шанса не будет.

– Ну, оделась? Ты будто уснешь сейчас тут, на пороге.

Киваю, что оделась, и думаю, опустив голову, что вот-вот скажу. А иначе все зря. Набираю в легкие побольше воздуха, будто не разговор вести, а петь собираюсь.

– Ну, пойдем, – говорит она, толкает плечом дверь, пропускает меня вперед. Мороз врывается в дом пушистым облаком ледяного пара, мы выходим на крыльцо.

– Ты хорошая, – единственное, что решаюсь сказать. Резким рывком повернувшись к ней, обнимаю и отпускаю. Она от неожиданности и растерянности разводит руками. Так широко открывает голубые глаза, и еще светлее становится ее лицо.

– Чудная ты, ей-богу, – говорит она улыбаясь.

Мы выходим, и она провожает меня со двора. Немного пройдя, оглядываюсь. Почти рассвело, и дом в предрассветном полумраке такой уютный и родной. Стоит молчаливо и задумчиво, хранит скорбный отпечаток утрат, что послан ему судьбой, доживает отмеренный ему век.

Они провожают меня вдвоем с домом, словно имея одну общую душу, воспоминания и мысли пополам. С грустью, отрешенно глядят вслед. Они теперь как две детали одного целого – чего-то важного, но неосязаемого. Впитались друг в друга, слились, растворились и меркнут – как воспоминание, которого я не знала. Едва коснулась – и должна уходить прочь. А внутри все трепещет и чувствует, что уходить неправильно.

Плетусь на вокзал.

Люди вокруг хмурые, одеты в серое и унылое. Идут опустив плечи, смотрят под ноги, а не на небо. Их мысли о проблемах нарисованы глубокими и острыми морщинками на уставших лицах. Обреченные все – обреченные самой жизнью. Не хочу взрослеть, если придется стать кем-то из них.

Наконец-то вокзал. Занимаю место поближе к батарее. Сидеть долго, целый день: обратный поезд только вечером. Хорошо, что я взяла с собой хлеб. Достаю один кусок из рюкзака и начинаю есть, наблюдая за малочисленной толпой вокруг.

От долгого сидения на деревянной лавке ноет копчик, я встаю посмотреть в окно, но привокзальная картинка не меняется. Вся территория вокруг маленького здания, улочка и перрон уже исхожены и осмотрены мной вдоль и поперек. Становится тоскливо и неинтересно: поезда проносятся и утекают вдаль, диспетчер что-то неразборчиво объявляет таким голосом, будто давно страдает насморком, а большие круглые часы громко и четко разрезают тишину мерным и бесконечным «тик-так, тик-так, тик…».

Скрипучая дверь вокзала в очередной раз открывается, женщина в лохматой шубе и норковой шапке вносит картонную коробку, идет с ней вглубь зала, в малолюдный закуток. Ставит и поспешно удаляется.

Я смотрю то на коробку, то на дверь, то на коробку, то на дверь – женщина не торопится вернуться за ней. Люди вокруг не замечают или делают вид, что ничего не произошло. Интерес распирает меня изнутри, но, если подумать, из-за своего любопытства я часто попадаю в беду. А если останусь сидеть сложа руки, это буду уже не я – иду смотреть. В коробке два слепых щенка, розовобрюхих, с едва пробивающейся на спинках шерсткой. Жмутся друг к дружке, шевелятся еле-еле.

Мчусь к окошку билетной кассы.

– Тетенька, тетенька, там щенят бросили!

– Каких щенят? – Женщина с распушенными кудрями и жирно накрашенными губами высовывает недовольное лицо из билетного окошечка. Ее засаленная кожа блестит, а сама она неприятно пахнет резкими дурманящими духами.

– Там, в коробке, – показываю в сторону безлюдного уголка, – два щеночка. Маленькие совсем. Женщина какая-то принесла, оставила и ушла.

– Да как же вы мне надоели, – билетерша закатывает глаза и звучно цокает языком. – То котят, то щенят… Вам тут зоопарк, что ли? Совсем обнаглел народ!

Представительно вышагивая, она подходит к коробке, заглядывает в нее, снова цокает и берет подкидышей одной рукой вместе с их хлипким домом. Я не успеваю обрадоваться – билетерша выносит коробку со щенками на улицу и оставляет на крыльце.

– Они же замерзнут!

Несусь вслед за ней, чтобы забрать малышей.

– Не вздумай сюда заносить, поняла? – строго говорит билетерша и грозит мне пальцем.

– Поняла, – отвечаю испуганно, прижимая два крошечных тельца к груди.

Дверь громко хлопает, женщина, больше похожая на щедро расписанную косметикой жабу, уходит, а я остаюсь с новой проблемой. Хотя какая ж это проблема – такие хорошенькие, такие милые! Вот бы забрать их себе! Но баба будет ругаться. Надо найти им дом. А может, они голодные? Достаю оставшийся у меня хлеб, сую в слепые мордочки. Щенки тычутся розовыми носиками в краюшку, ищут что-то другое, пищат, шевелятся, пытаются сосать хлебный край. Аккуратно укладываю их в рюкзак, который не закрываю, и несу, прижимая к груди. Я стесняюсь людей вокруг и немножечко стыжусь, но подхожу к каждому, приотворяю рюкзак, намекая им заглянуть, и спрашиваю:

– Вам не нужен щеночек? Возьмите! Они бездомные… Смотрите, какие хорошие… Возьмите! Возьмите!

Но щеночек никому не нужен. Люди мотают головой, отнекиваются, отступают, делают вид, что не замечают, не хотят помочь. Я спросила у всех, у кого-то спросила дважды. Куда теперь их деть? На улице они точно замерзнут. Вроде бы и не мое это дело, сиди себе дальше, жди поезд – но чье же тогда? Так все сидят и ждут поезд. И никто не спасает бедных подкидышей, никому их не жаль, никому.

Прижимаю рюкзак сильнее, чтобы они не замерзли, растерянная, взволнованная. Одна идея у меня есть, одно решение, но до прибытия поезда мало времени осталось, я не успею! Раздумывать некогда, спрыгиваю со ступенек, бегу обратно. Тороплюсь, нервничаю, но понимаю, что нет других вариантов – нельзя по-другому. Устаю быстро, останавливаюсь отдышаться – хоть мне и приходится всю жизнь убегать, а все же спортсменка из меня никакая. Дальше – быстрым шагом. Иногда заглядываю в сумку – мордочки с маленькими ушками и мокрыми носиками в порядке, греются друг о дружку, кряхтят. Бегу дальше. Еще немного. Вот она, Рабочая… Стучу в деревянную калитку, разъяренная Линда выскакивает с грозным ревом и повисает в воздухе на цепи, поднимаясь на задних лапах. Громко лает на всю округу.

– Ты чего опять пришла? – Выходит она, кутаясь в шаль, задевая косами снег на крыльце, повторяя воспоминания первой встречи.

– Я… ненадолго. Вот… – После долгого бега по сугробам дышать ровно не получается, и ноги устали.