Дитя леса - Мария Аксенова

– О господи! Это еще зачем?

– На вокзале тетка бросила. А они же маленькие совсем, замерзнут. Я у всех спросила, никто их себе взять не хочет.

– Конечно, никто не захочет. Кому они нужны. Что, у людей своих проблем мало, что ли, – смеется она.

– Ну, может, они тебе нужны?

Снова смотрю на нее глазами голодной бездомной дворняги, отчего ее взгляд смягчается.

– Мне? А мне-то зачем? Вон у меня Линда – ее попробуй прокорми, а тут еще двое.

– Ну пожалуйста, возьми, – в горле жжется горькая обида, еле сдерживаю накатившие слезы. – Что мне с ними делать теперь? Билетерша их выкинула на улицу, еще и наорала на меня, чтобы я их в тепло не заносила. А на улице они умрут, вон какой мороз.

– А ты чего на вокзале-то забыла? – вопрошает она укоризненно, и я понимаю: чуть не проболталась. Завралась так, что и сама уже запуталась в своем вранье.

– Гуляла. А на вокзал зашла погреться, мне идти далеко. Я бы их забрала, но мне не разрешат, заругают, – ложь – как липкая паутина: начинаешь говорить неправду и больше не можешь сделать шаг в сторону и отступить, дальше с каждым новым словом ты в ловушке, а нить плетется и плетется дальше, будто уже и не подчиняется твоим мыслям, и рождается все новая и новая ложь, которую прекратить ты больше не можешь. И с каждой следующей фразой она живее, достовернее, логичнее получается. – Возьмешь?

– Свалилась же ты на мою голову, – вздыхает «тетя Рита». – Ладно, давай сюда. Поспрашиваю потом у соседей, может, кто и заберет. Маленькие какие, господи!

Она берет малышей, расплывается в улыбке, гладит по головке, трогает их ушки и лапки, уносит в дом.

Я, радостно подпрыгивая на месте, повторяю: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!» – и бегу обратно. Наконец-то рюкзак можно закинуть. Так легче.

На вокзал поспеваю, когда гудок поезда разрезает тишину, оповещая всех вокруг о прибытии, а диспетчер вещает, разбудив нудным тембром привокзальных птиц: «Пригородный поезд шесть тысяч четыреста шестой, Шимановское – Благовещенск, прибыл на третий путь перрона. Будьте осторожны! Повторяю: будьте осторожны…»

– Успела, – выдыхаю уставшее и тяжелое, как этот день, слово, означающее, что наконец все закончится. Примыкаю к толпе, которая плотным потоком сочится в пропахший дымом вагон.

Глава 16. Я

– Ты где была? – Баба выбегает ко мне, словно за ней гонится пчелиный рой. – Ты где была? Я уже в милицию хотела звонить! Ты посмотри, вечер уже за окнами! Я вся испереживалась…

– Гуляла, – произношу испуганно и чувствую, как внутри все съеживается.

– Где ты гуляла? Где можно было так гулять? Ночь скоро! Ты время видела?

– Да что ты опять кричишь и кричишь?! – Бросаю вещи и бегу в свою комнату, добавляя на бегу, чуть не плача: – Надоела уже!

– Ты сама мне тут поори еще! Ишь, посмотри на нее, вырастила на свою голову!

А я запрыгиваю в постель лицом в подушку и хочу заплакать, но плакать не получается. И в животе урчит. Хочется есть и пить чай с сахаром. И спать уже хочется. Борюсь со своей обидой и вредностью, поднимаюсь и бреду в зал.

– Баба, прости меня, я больше так не буду.

– Ладно, – отвечает она, не глядя в мою сторону, уставившись в телевизор. Недовольная, рассерженная, точно медленно плывущая над головой черная туча.

– А на ужин что-нибудь осталось? Я голодная.

– Иди сама накладывай – в сковородке капуста жареная. В маленькой кастрюльке бульон с соей. И не забудь хлебницу закрыть, когда хлеб возьмешь, а то он засохнет быстро.

– Ага, ладно, не забуду, – отвечаю уже в полете на кухню. Скорее накладываю капусту в блюдце с синими цветками по краям. Беру из хлебницы ломоть побольше и вспоминаю про хлеб с луком – самое вкусное, что я ела в жизни. Или нет. Жареная капуста тоже ничего.

От путешествия на морозе мне ужасно хочется спать. А после еды и вовсе никаких сил не остается, руки и ноги не слушаются. Иду в кровать.

Суббота и урок литературы. Два урока литературы. А я так ничего и не написала. Вот тоже мне, корреспондент школьной газеты (ну и что, что бывший), сочинитель стихов и сказок – простое сочинение о ерунде не могла придумать. Ну сочинила бы хоть что-нибудь, вечно я все всерьез воспринимаю, усложняю, где не надо. А по правде, кому какая разница, какой у меня был праздник детства?

– Маша! – Ну конечно же, Лидия Федоровна зовет меня к доске первую. Сделаю вид, что не слышу или что она зовет не меня вовсе, а какую-то другую Машу – может, из параллельного класса (как жаль, что в нашем я одна с таким именем). Долго притворяться глухой не получается: весь класс во главе с учительницей смотрит на меня.

Поднимаю на нее взгляд, полный притворного непонимания.

– Ты идешь читать сочинение или нет? – с удивлением спрашивает она.

– Можно я на следующем уроке прочитаю? – мямлю ртом, который, словно весь из мягкого пластилина, не слушается и произносит слова так тихо, что, если бы не повисшая в классе тишина, Лидия Федоровна не услышала бы меня. Чувствую, как неприятное, липкое, темное разливается в груди, душит обидой и разочарованием от самой себя, топит в печали от неудач.

– А в чем дело? Почему ты не готова? – И в ее голосе читаются те же обида и разочарование.

– Не успела дописать. Я на следующий урок принесу, честно.

Замерла, сжалась. Как березовый ствол на ветру, пытаюсь устоять. Перебираю пальцами затертые, грязные страницы учебника и смотрю куда-то вниз – вниз, но в никуда.

– Ну хорошо, – делает она широкий жест руками и меняется в лице. – Но оценка тогда будет на балл ниже: ты же знала, что сегодня – последний день.

Лидия Федоровна отворачивается от меня, и я замечаю краем глаза: судя по ее переменившемуся лицу, она, наверное, больше никогда на меня не взглянет. Больше не улыбнется своей широкой улыбкой, обнажая и зубы, и десны, от которой в кабинете становится светлее, чем от всех этих ламп, усыпанных тельцами дохлых мушек. Я будто невовремя загасила огонек.

Ну вот, опять я все испортила. Правильно баба говорит: бестолочь. Поехала в Серышево, такой план провернула и совсем ничего не рассказала! Зачем, спрашивается, ездила?! А сочинение… хотела написать, чтобы быть услышанной, чтобы Лидия Федоровна поняла меня, передала Юлии Германовне, как я тоскую по журналистскому кружку, что мне место рядом с ними, и чего? Столько мыслей, идей, столько чувств пережила – и так и держу их в себе. Еще и оценка на балл ниже будет.

Ну и пусть. Напишу я ей это проклятое сочинение. Да хоть какое, мне все равно, пусть снижает свой балл. И лук себе новый сделаю, сама.

– Повезло сироте, да, народ? – махнув в мою сторону подбородком, замечает Люда.

Звонок уже прозвенел, Лидия Федоровна вышла из класса, а мы поспешно собираем свое школьное барахло в рюкзаки.

– А вот если б Настя или Женька не написали, им бы сразу двояк влепили!

– Верно говоришь! Вечно ее выгораживают, – орет Женька, смахнув учебники с моей парты. Книжки летят в сторону, ударяются о ножки соседней парты и, шмякнувшись, остаются на грязном полу.

Я, как тот рак, которого не видела в жизни, а только воображала, отступаю, пячусь. Чувствую, что намечается недоброе. Причем движется быстро, как та заснеженная дорога под всепоглощающей черепахой поезда.

– Так она же сказала, что мне оценку снизит, вы чего? – Смотрю на тугое, как утренний туман на сопке, смыкающееся вокруг меня кольцо. А оно живое и медленно плывет, становится теснее и теснее. Я смотрю на них, пытаясь улыбаться, пытаясь сказать что-то, отшутиться, а они запустили уже свой уничтожающий механизм толпы и не успокоятся, не повернут назад.

– Сирота у училок всегда на хорошем счету.

– Точно. А где справедливость-то?

– Нет никакой справедливости, дубина. Нам двойки, а ей балл какой-то.

– Нехорошо, ой как нехорошо…

– Нехорошо…

Тянут слова, шипят, как змеи, те, про которых черное солнце географии рассказывает, но которых в жизни она сама не встречала. А я вот повидала. И в змеиной коже, и в людской. И вот они все, передо мной. Качаются, угрожают, гипнотически прижимают к месту.

– Да вы чего? При чем тут я-то?

– А кто тогда «при чем»?

– Нехорошо… Ой нехорошо…

– Бей сироту!