Дитя леса - Мария Аксенова

А вот тут летом рос широкий лужок травки, похожей на пшеничные колоски, и можно было сыграть в игру «петушок или курочка». Правда, у меня выходили только жирные, как сдобные пончики, цыплята. А дед умел сделать высокого петушка с торчащим кривым хвостом.

На улице еще темно. Но и в темноте я узнаю эти улочки и тропинки. Вот огороды, их заборы так же криво и косо глядят, поскрипывая на ветру качающимися обломанными дощечками. Старый заброшенный стадион с грязными беседками для болельщиков. Парк, в котором живут ветер, пустота и голые тополя, тянущие свои ветки далеко в небеса – куда-то к Богу: наверное, просят, чтобы он что-то сделал с этим погибшим местом. Хотя баба рассказывала, что в ее молодости в этом парке стояла деревянная трибуна, собирался духовой оркестр и они, нарядные, завив гвоздем локоны и накрахмалив воротнички, ходили на танцы и концерты. Баба любила смотреть, как танцуют чечетку. И сама мечтала отбивать эти загадочные ритмы начищенными блестящими туфельками с квадратными каблучками. А еще здесь продавали газировку. И наверное, мороженое.

Мороженое мне совсем не хочется – чувствую, как мерзнут пальцы и ног, и рук. Бараки, гаражи, заборы, шлакоблочные домики… И в самом конце улицы – дедушкин дом.

Представляю, как увижу тот самый забор, оплетенный засохшим хмелем, который осенью опять забыли убрать. Шишки хмеля, покрытые легкими шапочками снега, похожи на елочные игрушки и серебрятся и лучатся, заиндевев.

«Улица Рабочая, 14/1» – табличка, криво написанная от руки синей краской, так и висит. Знакомый высокий забор. И ямка под калиткой, под которую во время дождей набегали ручьи, и во дворе невозможно было пройти, пока не просохнет. Потом деда Ваня положил на дорожку к дому две широкие доски, и, когда мы шли по ним, сердцевина доски прогибалась и опускалась в воду. Баба говорила: надо шагать аккуратно и не хлюпать, а мне нравилось нажимать на эти мостики, чтобы подошва сапожка утопала настолько, насколько сильно наступишь на дощечку.

Дергаю калитку, но она закрыта. Просовываю руку через щели, чтобы изнутри отпереть деревянный засов, прибитый на гвоздь. Слышу, как, разрываясь в кровожадном лае, несется в мою сторону огромный пес, но цепь останавливает его у самой калитки, и он повисает в воздухе, борясь с неизбежным и продолжая лаять, хрипеть и рычать, брызжа слюной.

В испуге выдергиваю руку, как облитую кипятком, и отскакиваю прочь от забора. На запястье остаются алые царапины и занозы. Крепко сжимаю больное место другой рукой.

На крыльцо выходит невысокая красивая женщина в вязаной кофте и в шали, едва покрывающей длинные белоснежные косы, которые свисают до самых пяток и чуть задевают занесенное снегом крылечко.

– Линда! Пошла! Пошла прочь! Сидеть, гадина, ну-ка пошла, я кому сказала! – гонит она собаку в деревянную будку, оббитую по краям старым тряпьем, и закрывает сколоченными в форме заслонки досками.

Женщина усталой или ленивой походкой направляется в сторону калитки. Плывет, качаясь, словно утица на затихшей реке. Я отступаю, чувствую, как предстоящая беседа гасит во мне душевные силы.

– Ты чья? Чего тебе? Потерялась, что ли? – хмурясь, спрашивает она, выглядывая из-за калитки, понимая, что на мороз выходила зря, и, верно, приняв меня за попрошайку.

«Я Маша. Я ваша», – хочу было я ответить, но почему-то не могу. Слова колют внутри горло и застревают, а я начинаю говорить что-то другое.

– А где баба Галя?

– Какая баба Галя? Соседка через забор, что ли?

– Ну да, я замерзла уже, а она не открывает…

Смотрю на нее собачонкой, перетаптываюсь, жмусь от мороза.

– Так она в больнице лежит. А ты к ней, что ли, пришла? Я с ней не знаюсь, она затворница. Ты ей внучка?

– Угу, – опускаю голову, понимая, что если не скажу сейчас, то никогда не скажу. Но не могу подобрать слова и не ощущаю смелости. А соврать всегда легче. Да и оно как-то само завязывается – только начни…

– Замерзла? Ладно, заходи, чаю попьешь и домой пойдешь. Ты где живешь-то?

– За линией.

– Далеко. Зачем в такую рань шла? Мороз какой сильный!

– Хотела повидаться…

– А в школу ты что, не ходишь? Или прогуливаешь?

– Нет, мы со второго урока учимся. Я думала, успею…

– Ясно, – выдыхает она слово вместе с морозным колючим облачком пара.

Собака в будке рычит и скребет когтями края заслонки, пытается высунуть в широкую щель черный нос, сопит и нервничает.

То же крыльцо, та же веранда с тяжелой дверью, оббитой крашеной клеенкой. Кухонька с большой беленой печкой, рукомойник с длинным язычком, похожий на маленькую лейку без носика и ручки, – все на своих местах, без изменений. Те же запахи и звуки. Раздеваюсь, ощущаю родную атмосферу. Кладу варежку на батарею у печки и сажусь рядом с ней на корточки, греюсь.

Женщина ставит чайник и бросает нарезанный лук на сковородку. Обжаривает луковые кольца и кладет их на хлеб.

– Больше ничего нет, – говорит она, не поднимая на меня взгляда.

Я рассматриваю всю ее, с головы до ног, а она смотрит не отрываясь на свои руки, ловко создающие съестное. Укладывает последний луковый кусочек на ржаную мякоть, поливает бутерброды остатками раскаленного масла прямо со сковороды и посыпает хлебные ломти солью. Несколько капель стекают с бутербродов на драную клеенку стола. Беру кусок, что лежит ближе.

– Вкусно, – неразборчиво выговариваю, пережевывая и запивая луковый хлеб крепким и несладким чаем. Лук масляный и хрустящий, согревает ломоть и отдает ему свой аромат. Рот наполняется слюной, желудок начинает урчать громче. После всей этой морозной прогулки будто на свете ничего вкуснее и быть не может, и не беда, что чай без сахара.

– А вы здесь давно живете? Я вас не видела раньше. А как вас зовут?

– Недавно. Несколько лет. Можешь меня тетя Рита называть.

– Ясно.

– Тебя искать-то не будут?

– Не будут. А другие дети у вас есть? – Осматриваю ее.

– Какие другие дети?

– Ой, то есть просто дети, какие-нибудь… У меня вот брат есть, младший, а у вас есть кто-нибудь?

– Нет. Ни детей, ни мужа нет – одна живу.

Она встает и убирает со стола свою кружку с недопитым чаем. Поворачивается спиной, словно переставляет что-то в шкафчике с посудой, словно занята и нет нужды взглянуть на меня.

– А почему? Вы такая красивая. Вон какая коса у вас. И глаза голубые. У меня вот карие – мне не нравятся, голубые – самые красивые. Я бы хотела себе голубые глаза.

– Да не в красоте-то счастье, знаешь.

– Как не в красоте? С красивым человеком все хотят общаться, а обычные – они никому не интересны. Сначала же на лицо смотрят.

– Ничего эта красота не решает. Я вон сижу одна, и поговорить не с кем. С мужем, с одним, с другим, с третьим, не сложилось – и никакая красота не помогла. То пьяница, а то просто козел попадался. Так и кукую одна. И к родственникам стыдно на глаза появиться, и с соседями не общаюсь. Одно утешение: в храм схожу, на душе посветлее станет. Смою ненадолго тяжелые воспоминания, потом опять мучают они меня…

– А о ком воспоминания или о чем? – Доедаю хлеб, облизываю пальцы и пью невкусный чай, который почему-то не кончается и пьется с трудом.

– А тебе-то это все зачем? Пришла, выспрашиваешь, выведываешь… Ты давай-ка допивай и домой топай. Любопытная какая, – она оборачивается, стремительно подлетев к столу, начинает сметать хлебные крошки и вытирать масляные капли.

– Ладно, – говорю, тихонько ставя кружку на стол и поворачиваясь на табуретке в сторону выхода. – А можно я еще приду?

– Ну приходи. Странная ты.

Подхожу к печке, чтобы забрать варежку, и вижу стопку дедовых книжек, которые раньше хранились в зале на полках серванта. Одна из книг разорвана пополам, нет обложки и половины страниц.

– Вы книги любите читать? – спрашиваю тихонько, взяв из стопочки знакомый томик. Чувствую, как внутри что-то скребется и вдруг накатывает какая-то темнота на душу.

– Да когда мне читать-то, глупая ты? У меня вон козы, теленок – управляться скоро пойду, воды надо привезти, потом по дому весь день колготня… Это макулатура – печь растапливать.

Она выходит ненадолго куда-то в прихожую, а я открываю книгу. Знакомая, долго не листаю – страницы с картинками плотнее и толще остальных, поэтому без труда нахожу нужную – ту,