Дитя леса - Мария Аксенова

иголках. Пару раз чуть не передумала, но потом вспоминала, что завтра новый день, который принесет мне новые толчки в спину, плевки и новые унижения. Успокаивалась и говорила себе, что они это заслужили. Главное – чтобы случайные прохожие мой лук не нашли. Мало ли, с моим вечным невезением вдруг кому-то приспичит пройти по той тропе через школьный двор. На переменах я бегала на второй этаж – посмотреть в окно на стадион: он был пуст. Хотя пару раз мне чудился несущийся сквозь снег Адэхи, что пытался побороть снежную бурю. Когда стихия смолкла, он пропал. Один раз пробежала собака, но больше никого не было. На последнем уроке снова косым полотном повалил снег. Всю неделю на улице стояла хорошая, спокойная погода, казалось, началось потепление, местами на солнце капало с крыш, а сегодня под конец дня небо расщедрилось на дары. С одной стороны, хорошо, многие после уроков точно пойдут по домам, и школьный двор опустеет, с другой – вдруг эти четверо тоже уйдут, и тогда все зря. Или лук засыплет снегом, и я до весны его не найду. Ну нет, этому не бывать, что я, плохой следопыт, что ли. Пусть засыпает – найду в два счета.

Уроки заканчиваются. Я не слышу и не вижу ничего вокруг себя. Молча собираюсь, искоса поглядываю на всю компанию, решаю пойти вперед и затаиться пока в сугробах. План хорош. Я лежу среди нового, пушистого и мокрого, снега и жду. И дожидаюсь. Мальчишки бегут к теплице, по обыкновению размахивая рюкзаками. Игорек подскакивает к Димке и пинком выбивает его портфель.

– Эй, ты чего, – нудно тянет Димка и бежит поднимать портфель. Но не успевает: Олег первый хватает сумку и швыряет ее прямо на крышу теплицы. Она ударяется о козырек, шмякнувшись вниз, словно тугая картофельная лепешка.

– Олежа, гаденыш, получай!

Пока Димка пытается отвесить Олегу пинка, – а надо признать, Димка в их компании не самый спортивный и даже немного полноват, – Игорек одним движением закидывает его портфель прямо на козырек теплицы. Все гогочут, а Димка подпрыгивает, чтобы дотянуться до свисающей лямки.

Достать портфель ему не удается.

– Блин, парни, вот снимайте теперь сами! Чего ты ржешь, Олежа? Меня мать убьет! Еще и спички в портфеле.

– Да ладно, не ной, достанем.

– Эй, ты мне на ногу наступил – наступи обратно, а то твоя мать умрет. Да не так же! Дай я наступлю…

– Эй, я не так наступил, а ты как…

– Олежа, гаденыш!..

Они неуклюже скачут, пытаясь поддеть портфель в прыжке. Потом Димка предлагает сбить сумку чем-то тяжелым, и они начинают кидать в нее все, что находят. А в заброшенной теплице валяется много чего: осколки стекла, бутылки, шприцы, палки и тряпки – бесчисленный отвратительный мусор. Когда-то здесь, наверное, выращивали овощи для школьных обедов или цветы для школьных праздников. Разбитая теплица стала теперь свалкой и местом, где собираются отморозки, как сказал бы мой дед, Ковбой.

Битые бутылки и камни летят в висящий рюкзак, но попадают то на полуразрушенную крышу теплицы, то в свисающие сосулины, а то и просто в никуда.

Мальчишки увлечены этим делом, словно игрой. Я решаю, что пора. Разматываю простыню. Стрелы нет. Наверное, я выронила ее по дороге. Моя вина, что плохо замотала тряпку. Ощупываю рукой снег рядом, но ничего не нахожу. Бесполезно: она такая тоненькая, да еще и снега навалило за час. Не найти.

Неужели все зря? Нет, рано сдаваться! Вот же решение – прямо у меня под носом. Торчащие штыри в заборе, тонкие и острые, точно стрелы. Они лучше тополиной ветки – увесистые какие, лететь будут быстрее и точнее.

Я раскачиваю один из прутьев, и он поддается, отламывается. Готово!

Остается решить, куда метить. Серьезно калечить их я не собираюсь, но проучить должна. Пусть знают, что чувствуешь, когда тебе делают больно. В ногу или в плечо… Я уже подхожу к ним, перебирая варианты, примечая цель. Сами они подкидывают неплохую идею: пухлая задница Димки – легкая мишень! Но стрела у меня одна. И доносчик среди них всего один. Вон тот – худосочный зад!

Как же я их ненавижу! Всю их компанию, гнобившую меня с первого класса. Если не сумею дать отпор, если так и буду терпеть, делать вид и молчать, то эти гады продолжат издеваться. Никто не защитит меня. Я сама должна это сделать.

Олег замечает первый и, ошарашенный, толкает Моськина в плечо. Все четверо оборачиваются следом и смолкают.

– Ты чего, сирота? – Улыбка спадает с лица Игорька, словно ее сметает этим снегом. Вся уверенность растворяется, развеивается в одно мгновение.

Мальчишки смотрят на меня не двигаясь.

Я приподнимаю лук, заглядываю каждому в глаза. Загнанные в угол пакостники, а никакие не герои – куда же подевались вся их смелость и азарт до издевательств?

– Еще раз меня так назовешь…

– Да ладно, ладно, – взволнованный Олежка, призывая успокоиться, поднимает ладони, – ты чего, мы же пошутили…

– А мне не смешно от ваших шуток, ясно? Гнилые они у вас, ясно?

Нажимаю криком на окончания фраз, пытаясь скрыть волнение. А сама уже и не знаю, что дальше делать, будто весь план проваливается в ту самую трещину в литосферных плитах.

– Да ясно, ясно…

– Ты только убери эту штуку, ладно? А то Игорек сейчас в штаны навалит, – Димка пытается шутить, осмелев и заметив, что целюсь я только в одного из них.

Эти трое смотрят то на меня, то на Игорька, то на меня, то на Игорька. А он стоит не шевелясь, с каменным лицом и стеклянными глазами, будто и впрямь уже в штаны навалил. Застывает, будто дышать боится, не то что сказать что-нибудь. Но мне не до смеха. У меня так руки трясутся, что вдыхай-выдыхай – никакой воздух не успокоит. Я все равно набираю полные легкие ледяного, отрезвляющего ветра и медленно выдыхаю, набираю снова и выдыхаю…

– Чуть выше, – подсказывает мне Адэхи и уверенно приподнимает, направляет мой лук.

– Ты же меня отговаривал?

– Я ошибался. Все и правда закончится плохо, если не выстрелишь. Только не промахнись, у тебя всего одна попытка, – он чуть-чуть приподнимает мои локти, чтобы я точнее прицелилась.

Адэхи знает, что помог, и уходит. Он идет в сторону сопок, начинающихся за школьным стадионом. Я провожаю его взглядом. Вздрагиваю, чуть не выпустив стрелу, но в то же мгновение сжимаю ее сильнее.

Рюкзак сваливается с козырька, стукнув Моськина по голове и скинув его ушанку. Мальчишки вздрагивают и невольно поднимают головы. А следом за рюкзаком уже летит вниз смачная сосулина, метясь прямо в лицо Моськина, который от неожиданности замирает так, что становится лучшей из мишеней и для сосульки, и для стрелы.

Пальцы реагируют вовремя, отпустив наконец рвущуюся на свободу стрелу, и она со свистом несется вперед. Тугая нить лука вибрирует мгновение и смолкает, на большом и указательном пальцах остается вмятина – слишком крепко я сжимала стрелу. Мне кажется, что время замедляется и даже снег зависает, как в замедленной съемке. Облачко пара изо рта провожает летящий штырь, и он вспарывает насквозь ледяную глыбину, влетев и пропав в разбитом окне полуразвалившейся теплицы. Мальчишки стоят разинув рты. Игорек невольно зажмуривает глаза, пряча их от разлетающихся ледяных осколков.

Выдохнув, все четверо впиваются в меня взглядами.

– Сирота сосульку убила! Насмерть, – медленно протягивая слова, словно повредившись рассудком, мямлит Игорек.

– Да она тебе жизнь спасла, придурок, – замечает Женька.

– Чему быть, того не миновать, понял? Бог тебя все равно накажет, – гордо опускаю лук и иду по снегу. Иду по следам Адэхи – по снежной тропе, на которой совсем недавно я видела отпечатки его ног, до того как их занесло свежим снегом.

Иду не оглядываясь, чувствуя жар в груди, чувствуя себя героем: спасла человека – пусть и плохого, но спасла же. Сожалею, ведь это не то, чего я хотела, но все-таки радуюсь, осознав, что причинять боль – не мое. Стоило понять это перед лицом настоящей жертвы.

Удаляюсь, и с каждым шагом отчетливее во мне чувство облегчения – все-таки зря я это