Дитя леса - Мария Аксенова

задумываюсь, а потом, подняв голову, улыбаюсь сама себе, складываю из черновика бумажный самолетик и запускаю его в угол комнаты. Хватит с меня уроков и занудных сочинений! Хватаю свой роуч и краски, сажусь перед зеркалом: теперь мне нравится рисовать узоры на лице. Такие, как у настоящих индейцев – яркие, красивые, таящие в своих линиях смысл. Индейцы раскрашивают свое тело сажей, глиной, жиром или древесным углем, но у меня есть акварель! Черный цвет – это агрессия, сила, готовность к войне, в этот день он мне не понадобится. Нарисую белые полосы и пятна: мне хочется мира и радости. И еще немного голубых и зеленых линий, чтобы слышать и понимать духов природы…

А пока баба не видит и не знает, я примеряю ее бусы – всю связку сразу. Повесить их широкими ожерельями на груди, обмотать вокруг запястья. И когда образ окончательно готов, не забыть взять лук – теперь он у меня есть! Дедова квартира долго простаивала, но, когда баба наконец решилась взяться за нее, разбирая хлам, я нашла для себя столько интересного! Ружья, патроны и все журналы про охоту баба сложила в мешок и куда-то унесла, куда – я не знаю, она так и не созналась. Сказала, что в поле в траву выкинула, но я-то чувствую: обманывает; когда баба со мной несерьезно разговаривает, я подмечаю. Целую коллекцию ремней, которые дед плел из цветных резиновых изоляционных бисерин, баба безжалостно сгребла в тюк для мусора. Но я уговорила ее оставить их мне. Ремни я распотрошила, разрезав нитки. И разномастные угловатые бусинки теперь хранились у меня в большой трехлитровой банке. Когда-нибудь я сплету из них пестрые нарядные монисто, и мне позавидует даже настоящий индейский вождь.

Лук, а точнее заготовку его основания, я нашла у деда на балконе. Тогда незаметно от бабы я сбросила его в траву под окном, а позже забрала и спрятала. Она бы не разрешила принести его домой.

Но это был лишь деревянный корпус, выделанный из крупной ветки. Я сама нарисовала на нем узоры, привязала мелкие фазаньи перышки, крашеные деревянные бусинки и натянула обычную леску от старого спиннинга. Получилось неплохо. Стрелами стали тоненькие тополиные веточки, я содрала с них кору и зачистила ножом. Лук не стрелял, как в лучших индейских историях, но для игры годился. Стрела-ветка была легкой. Она летела, беспорядочно мотаясь из стороны в сторону, или крутилась, точно вертушка, и падала, как бесполезная часть всей этой красивой фантазии.

Наверное, я бы еще много чего могла найти в дедовых шкафах. Он был любителем пособирать барахло, за что баба называла его Плюшкиным. Она ворчала, сгребала безжалостно накопленное им добро непонятного вида и качества и относила кули на помойку во двор. Несла потрепанные мятые журналы, перья, мешки с клубками пряжи, в наволочках вытаскивала одежду, среди которой были те самые брюки клеш и черные туфли с каблуками. Только ковбойская шляпа осталась жить на нашем трельяже как напоминание о чем-то важном, что неотступно держит тебя, хотя уже и не существует.

– Ковбой, – кричал кто-то вслед, когда дед шел по улице, манерно стуча железными набойками.

А было ли это взаправду? Все настоящее – теперь ушедшее. И ни один уголок дедовой квартирки больше не хранит воспоминаний о нем. Запах выветрился. Хлам, который когда-то составлял целую жизнь, выброшен. Стены перебелены, а скрипучие половицы и кряхтящие, еле живые шкафы отремонтированы. Тоня, Рома и Ванька снова праздновали новоселье, а мы с бабой ничего не праздновали. Мы просто жили дальше.

– Ну чего ты напялила на себя? – баба, неожиданно вернувшаяся домой, высмеивает и ругает меня. – Зачем мои бусы взяла? Говорила же тебе: не трогай!

Я не думала, что она оставит дежурство и решит прибежать ненадолго домой. За игрой не заметила ее возвращения. В испуге дергаю тонкую нить на груди, и бусины рассыпаются радужным градом, скачут по трельяжу и крашеным деревянным половицам.

– Я же тебе говорила! Вот бестолочь! Собирай скорее! – Баба хватает с полки серванта забытые ключи от группы.

– Баба, я их починю! Честное слово, починю!..

– Вечно ты словно квашня. Ну как так можно? Одни-единственные бусы были, эх… – Она, всколыхнув воздух рукой, изображает на лице разочарование и уходит.

Я остаюсь собирать бусины. Уши и лицо горят, словно я стою у открытой печи и смотрю на раскаленные угли. Слезы катятся и падают на пол такими же крупными жемчужинками, только беззвучными и бесцветными. Весь вечер я пытаюсь собрать бабины украшения на нитки, которые нашла у нее в швейной машинке. И больше всего мне хочется починить бабины бусы не потому, что так правильно, а чтобы смыть это надоевшее мне, липкое чувство бесконечной вины.

Понедельник. Уроки по будням я не люблю, потому что все они проходят в разных кабинетах. Кабинеты меняют, не успевая указать в расписании, и мы бегаем по этажам в поисках учителя. Больше всего бегать приходится мне, потому что не у кого спрашивать, и если забыть и не понаблюдать за тем, куда спешит основной поток, то придется заглядывать в классы и, уже опаздывая, получать замечания других учителей. То ли дело суббота – два урока литературы неизменно в закутке у актового зала, в двадцать втором.

Ну вот. Своих я нашла. География. Скучнейший из всех уроков. Зачем рассказывать написанное в учебнике слово в слово? Почему бы не придумать что-то интересное? Ясно же, учителю есть что вспомнить. Он побывал, он видел все эти страны и города – или нет? А иначе зачем быть учителем географии? Вот Геннадий Петрович на ОБЖ рассказывал, как убил акулу одним ударом, прямо в лоб кулаком с размаху: бах – и все! И как выживал в опасном тропическом лесу, искал, в какой стороне север, добывал воду и тащил раненого друга на своих плечах три дня пути. А англичанка вспоминает вкусный лондонский чай, их холодные неожиданные дожди и вечные зонтики – ясно же, что все это она повидала взаправду. Даже мизинчик отводит в сторону, изображая, как пьет теплый ягодный отвар из маленькой фарфоровой чашечки. Хоть баба и говорит, что англичанка сроду из села не выбиралась. А у учителя биологии в кабинете кладовая всей живой, только мертвой природы: и настоящий скелет человека, и нанизанные на иглы высушенные бабочки, и жуки, и коллекция каких-то редких семян и орехов, и все эти инфузории-туфельки, которые мы рассматриваем под микроскопом. Мне нравятся золотистые златки – они больше напоминают украшения, чем насекомых. Еще я люблю, когда дают разглядывать в микроскоп что-то немыслимое, но двигающееся и живое.

Почему на географии мы слушаем монотонное чтение параграфа? Мы же умеем читать сами. Наверное, учитель географии – единственный в школе классический пример человека, который не сделал то, о чем мечтал. Иначе зачем знать поименно все вулканы мира и все красивые реки, помнить, где произрастают удивительные растения и в каких местах климат лучше, чем здесь?

Наверное, я сама понемногу мечтаю стать учителем географии, но не тем, что сидит в школе и бубнит нам о том, с каким океаном соединяется Персидский залив. Я бы мечтала быть тем учителем, который полжизни путешествует на лошади и записывает в блокнот приключения и невероятные истории. Точно. На голове шляпа с широкими полями и плетеной вставкой, а на лице – добрая, спокойная улыбка. Как у ведущего из передачи «Путешествия натуралиста». И я вся обвешана тропическими птицами, маленькими неядовитыми змейками и смешными, будто заводными, обезьянками, которые, не боясь, так и рвутся на плечо. А вокруг беспрестанный птичий и звериный писк, крик, шум, шелест. Вот сказка!

– Доброе утро, класс. Сели.

Нет, наша географичка не такая. Ее грубым, резким тембром можно пристрелить, но не призвать на плечо пернатого друга.

Одноклассники утыкаются в учебник, чтобы следить за речью географички, а я достаю двойной листок – черновик моего сочинения. В нем, кроме названия, нет ни слова. И это мой шанс исправить ситуацию. Не слушать же сорок пять минут гудеж Зинаиды Павловны. У нее даже имя похоже на рык мотора.

К моему удивлению, под монотонный голос учительницы сочиняется проще, словно это