Дитя леса - Мария Аксенова

враз поведает, как друзей завести, как сделать так, чтобы все хотели со мной общаться. И Тоня знает, я уверена. У нее все в жизни получается. Она во всем находит выход. И мне подскажет.

– Наверное, дело в нас самих, – задумчиво произносит она.

– Получается, что со мной никто не дружит по моей же вине? – разочарованно спрашиваю ее, и надежда рассыпается, как снежок, сдуваемый легким ветерком. – Я сама, что ли, виновата? Получается, их обидные слова – правда и справедливость?

– Ну откуда мне знать про тебя? Про себя я точно говорю, что всему виной – мои обиды и капризы. Я тогда молодая была и вредная. Характер тяжелый. Еще и завидовала им…

– Мм. И я завидую, особенно Насте, у нее такие сарафаны красивые, а на рюкзаке Барби нарисованы и буквы переливаются. А у Людки такие бантики и заколки – как фейерверк. А у Кристинки сестра ей необычные браслеты из бисера плетет! Вот бы и мне такие!

– Ну-у-у, таким глупостям только дети завидуют.

– А ты чему завидовала?

– Не знаю, наверное, думала, несправедливо, что одним – все, а другим – ничего. У меня тогда дочка родилась…

– Как дочка? У тебя же Ванька родился, – вцепляюсь в нее своим острым взглядом.

– Сначала доченька у меня была. Хорошенькая такая, маленькая. Кило триста весом. Но не выжила. Десять дней пожила и умерла. Я ее Юленькой назвала. – Тоня сжимает губы, молчит, затем продолжает: – У других все хорошо было, никаких несчастий, и дети здоровые, и мужья приличные. А у меня и мужа-то не было тогда. Вот я со всеми и рассорилась постепенно. Позавидовала подругам, обозлилась.

– Ну теперь-то у тебя все хорошо? – спрашиваю с надеждой, складывая все понятые мной из разговора доказательства о Тонином счастье. – У тебя же теперь все есть? И муж, и Ванька.

– Теперь-то лучше всех, – отвечает она, – только вот времени мало и дел выше крыши. Пошли уже на перрон, скоро поезд прибудет.

– Ну вот, бесполезный какой-то разговор, – бурчу недовольно себе под нос. Медленно наступаю на снежные холмики, наблюдая, как валенок проваливается в сугроб и едва не наполняется рассыпчатым снегом.

– Почему бесполезный? – не понимает Тоня и тянет меня сильнее за руку, чтобы я шла быстрее, отчего моя пушистая варежка сползает и остается в ее руке.

– Так ты мне ничего и не ответила. Как сделать, чтобы одноклассники со мной дружили, чтобы перестали обзываться? Не обращать внимания мне не помогает, от этого они злятся еще сильнее.

Мы подходим к перрону и забираемся на высокую плиту. Возле одного открытого вагона уже толпятся замерзшие и уставшие люди: кто-то сутулит от холода плечи, задирая их, как настороженная цапля, кто-то сбивает мороз, стуча сапогами, какая-то женщина растирает варежкой щеки сидящей у нее на руках девочке. И от вагонов, и от людей валит пар.

– Ну, попробуй как-то показать людям свои сильные стороны. Попробуй убедить их, что ты чего-то стоишь, – говорит Тоня, не глядя в мою сторону. Она вертит головой, осматривая толпу, и пытается протиснуться вперед, чтобы скорее забраться в вагон.

Я молчу и пытаюсь понять, что во мне сильного. Я даже подтягивания на физре не сдала. А в кроссе три раза останавливалась отдышаться. Что я могу показать? Да и как увидеть по человеку, на что он годится? Разве такое заметно во внешности?

Пока мы идем по вагону и ищем свободное место, я представляю, как люди вокруг сидят с приклеенным на лбу списком: у кого-то корявым почерком, у кого-то красивыми и стройными буковками выведен в столбик перечень заслуг. И все разные: спас собаку; первый тракторист села; рисует чудесные пейзажи (не то что я, на изо даже приличное дерево изобразить не могу, все какие-то детсадовские елочки); вяжет и шьет (я и в этом проигрываю – бабину швейную машину трогать нельзя, а вязать она не умеет, а Тоне некогда меня учить).

– Тонь, а научи меня вязать, ну пожалуйста!

– Ой, не до вязания мне. Ты как выдумаешь вечно.

И правда, думаю, ерунда, ну какое мне вязание. Может, баба мне что-то подскажет. И я сижу и жду, когда мы уже приедем, чтобы скорее бежать домой и посоветоваться с ней, что бы такого я могла делать, в чем моя сильная сторона, – уж ей-то виднее. И как хорошо, что Тоня мне подсказала. Все-таки не такая уж она и злая: оказывается, в душе Тоня другая, просто ей нелегко пришлось.

Если подумать, Тоня бывает хорошей. И Ваньку она любит, заботится о нем: раскраски покупает, фломастеры новые, пряники и яблоки. А какие вкусные леденцы на палочке Тоня выливает в длинной чугунной форме! А какие орешки и булочки со сгущенкой печет! Конечно, она вредная, но все-таки хорошая. Наверное, больше хорошая. И красивая. Я бы хотела, чтобы она была моей мамой.

Дома у меня кружит голову от осознания радости, что родные стены, родной запах, родные баба и кот рядом. Дома и свет горит иначе: теплее, уютнее. Дома я все так же остаюсь одна, но ощущается это легче, даже является нужным.

Тоня приводит меня и идет домой, а мы с бабой едим пустой суп из лапши и жареного лука. Суп не такой, как в больнице, но даже без мяса он аппетитнее, чем там. Этот – родной. И коту перепадает порция лапши с бульоном. А потом баба наливает в эмалированный таз горячей воды и уходит на смену. Снега навалило, поэтому в такую погоду она вынуждена отправляться в сад раньше – убирать двор, очищать дорожки и подъезды здания.

Я отвыкла мыться, стоя в холодной ванне и поливаясь из ковша. Занятие неприятное: зябко и неудобно. Пока теплая вода стекает по волосам, ноги покрываются мурашками, пока растираешь мочалкой ноги – замерзает спина. В больнице был душ, в котором горячая вода не кончалась, одна беда – очередь длинная. И порой кто-нибудь стучал в дверь и громко возмущался, что я моюсь словно у себя дома.

После ванны я достаю индейский венец и, раз уж бабы нет, ее красивые бусы из серванта и старые клипсы. Повязываю на талии поверх пижамы голубой шифоновый шарфик: тонкий, полупрозрачный, похожий на паутинку, с пестрыми кисточками по краям. Украшениями дело не заканчивается. Я достаю краску и рисую узоры на лбу и щеках, как у женщин настоящих индейских племен.

И смотрю на свое отражение в зеркале.

Я смотрю на свое отражение в горном ручье.

Там, в отражении, я выше ростом. Спина ровнее, взгляд уверенней и смелее. Вода поет и качает нарисованный на ее глади образ. Лесные духи прячут шепот в трепыхании сочной листвы и свежих струях ветерка. Неугомонные птицы… птичьи голоса вдруг смолкают. Неразличимый шорох легкой поступи маскируется в шелесте листьев.

– Гайашконс… – произношу, вздрогнув, когда Маленькая Чайка, подойдя сзади, касается ладонью моего плеча.

– Тебя не было слишком долго, о дочь вождя, богиня с косами…

Она взволнованно дышит, словно через весь лес ее гнал озверевший вдруг, прирученный ею гепард. На лице повязка со следами сукровицы – кусок оторванной от одежды ткани скрывает рану в области глаза.

– Что произошло? Что с тобой, Гайашконс?

Она дрожит, озирается по сторонам, шикает, словно лесная змея, и продолжает еле слышно:

– После охоты мужчины идут к реке, чтобы молитвой смыть грех. Но Адэхи[13] уходит дальше, ты знаешь. Он покидает племя и молится у горной воды за лесом. Ранним утром в чистом горном ручье он встретил саму смерть – вода перестала быть чистой. Кто-то убил моего зверя, моя Шэди[14] лежала в ручье со следами горячих ран и отравляла воду своей кровью…

– Твой гепард убит? Но кто мог это сделать? И зачем? Не могу поверить, что твоя сестра по охоте погибла, Гайашконс!

– Не только Шэди убита… На следующий день пропали Кваху[15] и его младший брат. Они ловили рыбу на том берегу. Мы так и не нашли их. А потом ночью к нам пришли люди. Их было больше, чем нас. То были люди чокто.

– Чокто? Наши братья. Но что они забыли так далеко от своих поселений?

– Они рассказали, что пришли люди на лошадях и с огненным оружием в руках,