Дитя леса - Мария Аксенова

– Глядите, девочки, сирота все с тем же помойным мешком в этом году! – ехидно выкрикивает модница Настя, тыча в меня пальцем. И весь класс, закатившись от смеха, провожает меня брезгливыми взглядами.

Опустив голову и промелькнув тенью к последней парте, которая, по обыкновению, никем не занята, делаю вид, что не слышу их. Мой дерматиновый рюкзак за прошлый год и правда истрепался – кожа на нем и без того трескалась и осыпалась, пачкая все вокруг, а тут еще и металлическая пряжка оторвалась, и бабе пришлось заменить ее обычным шнурком.

Я смотрю на яркие новые портфели девочек, на ядовито-розовые и салатовые пеналы с героями мультфильмов и хочу заплакать. Но звонок на урок громогласно зовет всех на свои места и оповещает нас о начале чего-то нового, что течет сквозь наши жизни, наполняя их свежими эмоциями и воспоминаниями.

Впрочем, воспоминания, которые были уготованы мне, оказались дрянными и похожими на прошлогодние. После уроков сплоченная компания уже поджидает меня на заднем дворе школы за стадионом – тем путем я обычно иду домой, стараясь избегать центральных ворот, чтобы не попадаться лишний раз на глаза обидчикам. В этот день они меня опережают. Собираются, шумя, радостно гогоча, что-то громко обсуждая. Я сразу чую: затевается недоброе. Сердце екает, ноги становятся ватными. Я останавливаюсь, но, тут же упрекнув себя, заставляю не показывать врагам ни тени страха, не выдавать, как изменилась в лице и занервничала. Прохожу мимо.

– Эй, сирота, куда собралась? – кричит Тамара, которая раньше была тихоней и скромницей, сидела со мной за одной партой, пока не поняла, что невыгодно быть подругой слабого. Переметнуться на сторону сильного – пусть и неправого, зато имеющего авторитет, – хороший выбор.

– Оглохла, что ли? Эй, сирота, слышишь? – узнаю по гнусавому голосу Женьку.

Слышу, что они спешат за мной следом. Волнуюсь и ускоряю шаг. Школьники, мамы и бабушки, встречающие первоклашек, равнодушно проходят мимо, торопятся домой, поглощенные мыслями о собственных проблемах и делах.

– Сирота! Эй, сирота, лови, – кричит Игорек, и что-то больно прилетает мне в спину, ударяет и отскакивает в траву.

Вздрагиваю от испуга и боли. Это камень.

Остальные заливисто смеются, хвалят Моськина за меткость и подхватывают его идею. Я оборачиваюсь посмотреть и понимаю: пора спасаться бегством. Лечу со всех ног в сторону дома.

– Стой, сирота! Куда?! Да стой ты!

Дурная толпа бежит следом, не отстает, гонит меня, как волчья стая трусливого зайца, петляющего по подворотням. Решаю срезать путь через котельную. В глубине души надеюсь, что где-то там, во дворе, Рома раскидывает лопатой уголь, что он увидит и защитит меня.

– Рома! Рома! – кричу изо всех сил, а камни продолжают догонять меня, впечатываясь в спину, в плечи, в ноги, в старый рюкзак.

– Рома! Откройте, откройте, – колочу со всей силы в железную дверь, и гул ударов разносится по округе.

– Ты чего тут забыла? – какой-то кочегар выходит из-за угла. В руках у него лопата, значит, в котельной время ссыпать золу в котлован.

– Где Рома? Я к Роме пришла.

Заглядываю ему за спину, надеюсь, что Рома выйдет вслед за ним.

– Иди домой. Детям здесь опасно находиться, свалишься в яму – обгоришь. А вы куда? – Он оставляет меня и идет навстречу толпе, грозит лопатой в их сторону и бурчит, чтобы шли вон. Те останавливаются, пугливо мнутся на месте, но продолжить путь не решаются. Я удираю другим путем, по тропке между насыпями угля: там совсем близко к дому. Ноги вязнут в саже, смешанной с черными каменными осколками, утопаю в угольных отходах и падаю. Колени, ладони и локти становятся темнее непроглядной ночи.

– Ты чего вся грязная, как черт?! – кричит на меня баба, когда я возвращаюсь домой.

– Упала, – виновато опускаю глаза, еле сдерживая слезы. Вытираю рукавом в момент образовавшуюся сырость под носом, и на лице остается черное пятно.

– Как можно было так упасть?! Смотреть же надо, куда идешь. Кто это все стирать будет? – Баба продолжает ругать меня, а я молча проглатываю большой кусок обиды и несправедливости и иду в ванную.

– Я сама постираю, – выдавливаю между всхлипываниями и закрываю дверь.

Новая осень становится началом новых жизненных уроков, а для меня – еще и уроков выживания. Единственное, что радует, – походы на собрания школьной газеты. Там в мою сторону хоть и смотрят косо, но не задевают. Сказки я пишу уже реже, больше слушаю предложения и сочинения других: фантазировать мне хочется все меньше.

Бабина жизнь тоже меняется, правда, как она сама говорит, только на время. Теперь кроме работы сторожем в детском саду у нее появляется ночная подработка в местном продуктовом магазине. Армяне перекупают грязные яйца на Белогорской птицефабрике, и баба с Тоней, а с ними и другие сельские тетки по ночам моют эти яйца и, по доброму обычаю, подворовывают. Подработка незаконная, зато за нее платят каждую смену. Баба говорит, будет с чего отдавать долг за квартплату, и эти деньги мы не тратим.

Их странный ночной труд длится до самой зимы. Порой я захаживаю к бабе по вечерам, но она гонит меня, ворчит, что я неаккуратная, а за битые яйца им не заплатят.

Ближе к Новому году армяне что-то придумывают и с алкоголем, так что на яйцах дело не останавливается, и баба с Тоней ликуют. Но об этих их делах велено молчать, и я честно храню бабину тайну. И радуюсь, когда на завтрак она жарит яйца или готовит воздушный омлет.

Но в школе все равно узнают. Однажды на перемене Люда, любящая яркие атласные банты и платья с нарядными воротниками, оповещает весь класс:

– Ребята, новость слыхали? У нашей сироты бабка – яйцемойка!

И все гогочут, шумят. И начинается:

– Ну да, она у армян яйца моет!

– А чего тогда сироте вещей нормальных не купит?

– Так ей, наверное, зарплату яйцами выдают!

– Да ладно, вот ты чешешь! А чего их мыть-то?

– Да от куриного говна их моют, вот ты деревня!

– Сама ты деревня! А сирота небось бабке помогает…

– Фу… Подальше от сироты, не хватало испачкаться в курином дерьме…

Слушаю их, а внутри все закипает. А сказать что-то в ответ боюсь: их много, а я одна – и все против меня! Все! И хоть бы один остановился.

– Хватит! – кричу, вся красная, и лицо аж жаром пылает. – Хва-ати-ит! Замолчите сейчас же! Закройте рты!

– А то что? – Олег пересаживается со стула прямо на парту и закидывает ногу на ногу. Нагло и вызывающе смотрит на меня.

– Да ничего! – ехидно вещает модница Настя. – Ничего она нам не сделает, она же сирота!

– Правильно!

И снова меня окружает бессовестное хоровое жужжание:

– Сирота! Сирота! Сирота…

И у меня внутри лопается последняя ниточка надежды на то, что они прекратят тыкать пальцами, насмехаться и кричать это унизительное слово.

Олег забирается на парту. В полуприседе машет руками и пародирует куриное кудахтанье:

– Яйцемойка… ко-ко-ко… яйцемойка… ку-уд-кудах!

Я не осознаю, как в руках оказывается какой-то учебник из рюкзака. Крича не своим голосом, чтобы все они немедленно закрыли свои поганые рты, отправляю книгу в сторону гадкой Олеговой физиономии.

Книга пролетает со свистом рядом, но не задевает ни одного волоска на его голове. Зато с оглушительным звоном разбивает окно в классе. Окна в этом крыле огромные, до потолка, хорошо, что стекло выпадает не полностью, часть его остается висеть, держась за раму. Обидчики смолкают. А Олег спрыгивает с парты, смотрит сначала на окно, потом – на меня и крутит пальцем у виска.

– Вот сирота чиканулась, – завершает пьесу Люда, которая все и начала.

Рухнув на стул, ощущаю, как бешено колотится сердце. Смотрю на дрожащие ноги, а они стучат по полу так, словно готовятся станцевать. И в класс заходит Валентина Егоровна.

Дальше следует долгий разговор с учительницей, мои упрямые доказывания и яркая ложь сплоченного класса о том, что я кинула книгу специально сама. Потом неприятный и позорный разговор у директора. Возвращение в класс. Размашистое красное замечание в дневнике. И как громогласный финал – под конец дня ворвавшаяся в класс взъерошенная и взволнованная Юлия Германовна. Запинаясь, она возвещает, что за постоянное неприемлемое поведение меня