Дитя леса - Мария Аксенова

в ванной, включаю воду в полную силу и долго-долго плачу. Вода шумит, капли разлетаются в разные стороны, ложатся на пожелтевшие квадратики плитки на стенах. А мои плечи трясутся в судорогах плача, который никто не должен услышать.

Вода заглушает всхлипывания. Она вообще все заглушает. Кроме неожиданно затопившей меня боли. «Мама, ты мне так нужна…» И почему раньше я не думала об этом? Будто жила себе, жила и вдруг проснулась, вдруг вспомнила, вдруг осознала. Я смотрю в зеркало на свое распухшее от плача лицо и не могу понять, почему думала, что жизнь течет, как и должна, когда очевидно же, что все совсем неправильно.

Успокоившись и пройдя в комнату, я вижу бабу. Оказывается, что стекло обманывало и в этом. Баба ни дня не сумела отнестись ко мне как к своей внучке. Я обуза. Недоразумение. Ошибка. Бестолочь. Бестолочь чаще, чем человек с именем.

На стекле с каждым мгновением появляются все новые трещинки. Я в растерянности хочу спрятаться за ним, но что-то внутри больше не доверяет ему. Зеркало трескается сильнее.

Время шло, а школьные толчки и обидные слова становились злее для меня и привычнее для них. Наверное, они так оживились потому, что я стала молчаливее и тише, чаще опускала голову, сутулила плечи, смотрела под ноги, реже улыбалась.

В один из дней я психанула, прибежала, бросила рюкзак и рассказала бабе. Пожаловалась, что меня дразнят, что мне надоела эта школа, что я больше не могу ходить туда – не могу и не хочу! Злое место, и не зря наш класс учится в подвале: не заслуживают они другого. Как можно сироту обзывать сиротой? Корить человека за его жизнь? Все равно что безногого обзывать калекой, тыча пальцем. Или больного дразнить и унижать за его кашель.

– Да что ты такое мелешь?! – злилась баба. – Кто бы тебя дразнил, кому ты нужна? Ишь, в школу она ходить не будет, посмотрите на нее… Не хватало, чтобы мне потом на собрании из-за тебя краснеть пришлось!

Баба не верила мне, и стекло моего мира, за которым я все еще пыталась прятаться, угрожающе хрустело и покрывалось новыми трещинками. Когда мама (или кто-то, кто мог бы заменить ее) нужна была мне, осколки впивались в кожу и ранили, незримо для остальных, но ощутимо больно для меня.

И каждое утро перед моим выходом за порог баба расправляла эти дурацкие банты на моей голове, которые тоже были причиной насмешек.

– Улыбайся, поняла? – наказывала она. – Чего с кислым лицом в люди идти.

И я мысленно натягивала маску с улыбкой, похожую на те страшные рожицы из пластика для карнавала. Я улыбалась и терпела, а тонкие кусочки стекла впивались в кожу.

Однажды я спросила бабу, когда мама за мной приедет, а она сказала только: «Откуда мне знать? У нее своя жизнь, у нас – своя…» И мне стало так странно: зачем взрослые скрывают правду другими историями? Чем эти их истории выгоднее? А вдруг ту заученную бабину фразу, которую мне следовало всем говорить, я как-то не так рассказала? Почему другим она не показалась светлой, красивой и доброй?

Да и странно, что сама баба любит такие истории. Когда на улице у серышевской больницы или здесь, в Томском, нам встречался кто-то из ее старых знакомых или бывших подруг-поварих, в разговоре они хвалили бабу, восхищались ею, что она меня растит. А разве любовь к своим близким, к собственной внучке – такая редкая штука, что за нее полагается хвалить человека?

После похвал эти пухлые тети обязательно добавляли:

– А чего она худенькая такая? Тебя ветром-то не унесет?

– Да не говори, – подхватывала баба, – худая, как шкидла: не ест ничего! Что ни дай – сидит, выбирает…

И мне становилось стыдно, словно это было правдой. И я не могла сама сказать ни слова. Стояла молча, опустив глаза и краснея. Что, если бы баба хоть раз сказала, призналась им, как нам тяжело, что мы голодаем, когда дед в запое или охота не удалась, когда неурожай или сельские хулиганы заберутся и потопчут огород, сорвут и без того хилые плоды? А бабиных денег едва хватало заплатить за квартиру. Почему сказать правду или попросить помощи стыдно, а сделать виноватой меня – проще и правильнее?

Я размышляла над вопросами без ответов. Почему дети и взрослые вокруг меня так жестоки? Кто-то один заметил «пятно», затеял из-за него страшную игру, а остальные подхватили и не знают уже никакой меры. А взрослые чем лучше? Учителя, которые слышат и видят, но нечестно делают замечания мне, если я пытаюсь дать сдачи и крикнуть обидчику «заткнись»?

Когда Олег прямо на уроке съязвил: «Опять сирота у доски», я кинула в него мел. И меня почему-то выгнали. Хотя ясно же, что он виноват и за дверь справедливо было отправить не меня. А когда Женька посреди урока бросил в лицо смятым тетрадным огрызком и заорал: «Валентина Егоровна, а сирота мусорит!» – меня незаслуженно заставили стоять у парты до конца урока. Валентина Егоровна и слушать ничего не стала.

Я думала о том, какие времена переживали мы с бабой… Нам бывало нечего есть, мне было нечего носить, хотя и у самой бабы в шкафу висело только два стареньких платья: синее с вышитым воротничком и темно-зеленое с бахромой на юбке – я запомнила их наизусть. Та одежда, что имелась у меня, выступала топливом для огня обидчиков. Да и как они могли не заметить и смолчать про мой позорный сарафан и сношенные туфли? Игрушек или подарков на дни рождения я не помню, домашних праздников – тоже, разве что похороны и редкая дань Пасхе в виде крашеных яиц и пасхальных булок. Но и это не каждый год.

С каждым днем громче раздавалось пронзительное: «Сирота! Сирота!» Словно, если ты слаб, уязвим и тебе не выжить без помощи, – это радость для окружающих! У них есть повод стрелять ядом, тыкать в беду, обращая ее в твой недостаток. Знаю, им даже казалось, что они совершают подвиг, гнобя и забивая такую, как я.

Однажды в школе кто-то из родителей предложил помочь нам. Хотя, может, то была сама Валентина Егоровна. Этого я не знаю. Но знаю, что деньги на новогодний подарок я не сдавала: баба сказала, не потянем, дорого, лучше она пойдет и купит мне те же конфеты сама.

После новогоднего праздника весь класс веселой, шумной гурьбой валит за подарками к переодетой в Деда Мороза Тамаре Иосифовне. Я иду в конец помещения, достаю свои валенки, одеваюсь и собираюсь домой. Неожиданно фальшивый Дед Мороз говорит, что для меня тоже есть подарок и куда это я собралась так рано. Ребята оборачиваются, смотрят на меня, а я в растерянности роняю на пол сменку. Снова поднимаю ее и сую мимо рюкзака. И мне становится так неловко и так радостно! Будто происходит какое-то чудо! Просто так, из ниоткуда случается самое настоящее чудо! Целый мешочек сладостей, яркий, расписной! И Дед Мороз протягивает его мне на широких своих рукавицах, украшенных блестками!

Но чудо длится недолго. Стоит Деду Морозу и Валентине Егоровне попрощаться с нами и выйти, весь класс накидывается на меня.

– А моя мама сказала, что это нечестно: почему мы должны сдавать деньги сироте на подарок?! Пусть ее бабка сама платит, – заявляет Настя.

– Мои тоже против благотворительности, – кричит Олег. – Мы что, миллионеры?

– Да вы посмотрите на нее, – подхватывает Кристина и медленными, степенными шагами направляется в мою сторону, при этом бросая взгляд на каждого из ребят. – Пялит небось свои драные валенки и радуется, что ей подарок просто так перепал. А нам почему-то так не полагается! А, ребят? Ну где наши подарки-то за красивые глаза?

– Мы на тебя деньги сдавать не обязаны, поняла? – продолжает Настя.

А я, опустив голову и пытаясь делать вид, что не слышу, быстро одеваюсь.

– Поддерживаю, – вскакивает Игорек, – обнаглела сирота! Обнаглела… На наши денежки!.. Во дает!..

А меня словно плетью обжигает каждая фраза, каждое слово – хлещет по лицу, по щекам, по рукам, по спине. Я смотрю на маленький мешочек сладостей и ненавижу его.

– Да не нужны мне ваши подарки!

Захлебываясь слезами, хватаю вещи и бегу прочь из класса, оставив