Дитя леса - Мария Аксенова

на голове ее трепещут, как живые, заколки-бабочки. У Леры платье ярко-мятного цвета с ажурным воротником, а Галя надела юбку из тонких клиньев и яркий оранжевый пиджак в клетку. Мой наряд кажется мне простым и скромным. От этого все мое праздничное настроение ползет куда-то вниз, будто хочет спрятаться глубоко под деревянную парту вместе с моими старыми разношенными туфлями, которым уже третий год. Их баба, не изменяя своей традиции, брала на вырост. Туфли не спадают с ног потому, что с ремешками на подъеме. Но их сбитые носы давно не блестят так, как новенькие туфельки одноклассниц.

Учительница Валентина Егоровна подготовила для нас загадки и разные интересные вопросы, а когда кто-то из ребят отвечает, родители, сидящие в конце класса, громко смеются. И остальные ребята начинают смеяться вместе с ними, рьяно, раскатисто, заразительно.

Валентина Егоровна говорит, что пора пробежаться по базовым вопросам – они покажут наши знания предметов, и начинает с математики.

– Одно яйцо варится пять минут, – говорит она, нарочито с опорой произнося каждый звук, – сколько минут вы будете варить три яйца?

Я подумываю, что хорошо бы варить все яйца сразу в одной кастрюле, так выйдет намного хитрее и быстрее. Да, можно управиться и за пять минут, но для урока математики такой ответ не сгодится. Ведь этот предмет учит нас что-то складывать или вычитать.

– Пятнадцать минут! – встаю с места и громко кричу на весь класс. – Три яйца мы будем варить пятнадцать минут.

Я радуюсь и горжусь собой, уверенная, что ответила правильно. Но класс почему-то смеется надо мной, и родители, и даже баба. Я обвожу их взглядом, скромно хихикаю, а потом опускаю голову и сажусь на место, мечтая, чтобы их внимание переключилось на кого-то другого.

Валентина Егоровна говорит, что глупо варить яйца по одному, легче приготовить их разом в одной кастрюле. И мне почему-то становится стыдно и неловко и больше не хочется отвечать. Никогда. И дурацкую математику изучать – тоже.

Русский язык оказывается легче, но вот мальчик Дима ошибается, когда из карточек с буквами составляет слова. Он выстраивает их задом наперед. И получается не «дом», а «мод», не «мама», а «амам». И снова заливистый хохот. Будто мы не в школе, а в цирке находимся.

Только над Настей с красивым ободком не смеются. Когда Валентина Егоровна просит рассказать о своей семье, Настя первая подскакивает с места и гордо заявляет, что ее папа – наш участковый. А потом поднимается со своего места мальчик по имени Олег и говорит, что его папа живет в Москве и они с мамой и старшим братом летают к отцу на самолете каждое лето, а когда Олег окончит школу, они улетят в Москву насовсем. А худенькая, как веточка, Леночка говорит, что ее мама – врач в местном медпункте и проследит, чтобы мы не нарушали графика прививок. Полный мальчик Дима, весь взволнованный после этих слов, докладывает, что его родители – тоже врачи, они на скорой помощи работают в районной больнице. Когда ребята заканчивают хвастать, Валентина Егоровна спрашивает меня:

– Ну а ты что молчишь? Кем твои мама и папа работают?

– А я с бабушкой живу, – говорю заученные, но обычные для себя вещи, однако все почему-то сразу поворачиваются, округляют глаза и начинают изучать каждый миллиметр моего существа. – Бабушка моя по профессии повар, но давно уже работает сторожем в детском садике. А дед…

– А дед – Ковбой, – выкрикивает Игорек Моськин, наш сосед с первого этажа.

И все гогочут. Хоть Валентина Егоровна и повторяет им строгое «тише-тише», жестикулируя морщинистыми костлявыми ладонями со вздутыми синими венами на них, но они не слушаются старенькую учительницу, а Игорек вдобавок кричит: «Так ты ж ковбойская внучка!» – чем добавляет задора и хулиганства в начавшийся беспорядок.

Мне и самой становится весело, даже необидно, я же не понимаю, что они смеются не вместе со мной: я смеялась не со зла, а они – из желания показать, что они лучше, выше и достойнее, чем какая-то там ковбойская внучка.

После линейки мы с бабой и Валентиной Егоровной заходим в школьную библиотеку за учебниками. Учебники положено выдать не всем – только мне и еще одному мальчику из класса, которого зовут Женей. Женя лохматый, как дед, когда не прячет копну своих густых волос под ковбойской шляпой. А свитер у Жени весь заношенный и застиранный, точь-в-точь как мой сарафан, который бабе кто-то отдал для меня.

– А это у нас что за чудо? – неслышно спрашивает библиотекарша нашу учительницу, мотнув искривленным лицом в сторону лохматого Женьки.

– Из многодетной семьи, – шепотом отвечает ей Валентина Егоровна, прислонившись губами к ее уху, и добавляет, взглядом указав на меня: – А там бабушка одна растит, тоже книжки надо выдать – помочь.

– Мм, ясно, – тянет библиотекарша, плотно сжав губы и что-то помечая в большом журнале. Закончив и закрыв записи, глубоко и наигранно вздохнув, добавляет: – Ой, Валентина Егоровна, с вашей помощью книжек не напасешься. Еще и клеить их после таких вот…

Библиотекарша уходит куда-то ненадолго и возвращается уже со стопкой еле живых учебников, которым, как мне кажется, сто тысяч лет, и, наверное, их хранили в музее.

Я беру стопочку своих книг, еще раз смотрю на взъерошенного мальчика, и мы уходим.

По дороге домой я все думаю про слова, сказанные шепотом: неужели плохо быть из многодетной семьи? А может, мне показалось, что интонация в их голосах была осуждающей? Да нет, точно не показалось.

– И чего ты про эти яйца решить-то не могла? Такие легкие вопросы были! Какая ж ты у меня бестолковая, мы с тобой сколько раз такие загадки разгадывали!

Бабины слова доносятся до меня какими-то отрывками, выдергивают из размышлений, пытаются пробудить – всю дорогу она о чем-то беседует со мной, а я слышу только короткие фразы и их куски.

– Баба, а что плохого в многодетной семье?

– А? О господи, ну ты как спросишь! Это тебе зачем?

– Просто так. Интересно.

– Да ничего плохого. Наверное. Сложно только всех обуть, одеть, накормить. На ноги поставить надо.

– А почему они так на этого Женьку косо смотрели?

– Да откуда мне знать? Лучше бы об учебе думала.

– Об учебе? А что о ней думать? Вот пойду завтра на уроки, тогда и буду думать… Вот здорово, наверное, в многодетной семье в индейцев играть!..

Глаза у меня загораются, и я мечтательно смотрю в небо, представляя такую игру.

– Ну какие индейцы могут быть?! Вечно у тебя голова всякой ерундой забита, ну так же нельзя, Маша, – баба останавливается и разводит руками.

А у меня от этих слов начинает больно дергать что-то внутри, в груди – больно и обидно. Нижняя губа сама собой криво сползает вниз. Сползает и не поддается моим попыткам удержать ее в ровном положении.

– И ничего не ерундой! Не ерундой, слышишь! У меня, если хочешь знать, целый мир в голове.

А баба закатывает глаза под самый лоб, качает головой, цокает языком, словно перед ней умалишенный кто-то, и идет дальше.

– Бесполезно с тобой разговаривать. И когда ты бросишь эти странные фантазии?

– Как же я их брошу? – говорю еле слышно, смотря в бабину удаляющуюся спину и проглатывая комок обиды. – Как же я могу их бросить?.. Там ведь живые люди…

И думаю по-детски совсем не о детской проблеме. Там люди, там миры, населенные моими мечтами, надеждами, чувствами… Настоящие. Они же ждут… Они меня ждут, а я что же, возьму и предам?.. Брошу их погибать в неизвестности, неизлечимости обстоятельств?

Но баба не слышит моих слов. Не видит моих мыслей, ясно нарисованных на лице. Она идет домой, и я спешу следом. Шагаю сзади нее и чувствую все ее разочарование во мне. Оно разливается по этой дороге, по этой кривой улице, читается в шарканье ее ног и узнается в движениях опущенных плеч. Оно тянется вслед за мной, словно неизлечимая болезнь или метка, которой уже не снять.

– Ты только в школу не вздумай перья свои притащить, – добавляет под конец она. – Засмеют тебя.

Дома нас ждет сюрприз. Нет, не нарядный сентябрьский пирог с тыквой или ароматный ужин в честь этого дня, как, наверное, происходит в нормальных семьях. В нашей с бабой семье сюрпризы больше похожи на выпрыгивающего из табакерки уродливого