Дитя леса - Мария Аксенова

выстрела. И боль, и выстрел разрезают мою грудь пополам. Я падаю на лопатки, в смятении и ужасе отбросив ружье перед собой, словно преступник, который не верит, что произошедшее не было случайностью. В нескольких метрах от меня, издав последний рык, падает молодой медведь. Под деревом, в ветвях которого минутой раньше прятался Рысий Коготь, в испуге просыпается и вскакивает дед. Его ковбойская шляпа неуклюже сваливается за спину. Дед хватает воздух разинутым ртом жадно и часто, словно трепыхающаяся на суше рыбина. Ощупывает себя сверху вниз по груди и большому животу потными ладонями, словно проверяет, цел он сам или нет. Смотрит на меня, смотрит назад – в сторону смерти, снова на меня и на лежащее на земле ружье.

– Пестун![10] – вырыкивает он, хрипя не хуже медведя своей пересохшей и обожженной алкоголем глоткой. Неуклюжими, торопливыми движениями подбирает ружье, хватает свой охотничий рюкзак и достает из него моток веревки и замызганные джутовые мешки, скрученные в тугие рулеты.

Я поднимаюсь с земли. Осматриваю ее. Желтых бусин, упавших к моим ногам, нигде нет – наверное, дед втоптал их в мягкую рыхлую почву. Рысий Коготь тоже исчез – видимо, скрылся, спрятался, чтобы дед его не заметил.

– …Ты погляди! Я за ним третий месяц хожу, а она его одним ударом! – Дед вынимает из сапога округлый нож и второпях нарезает куски веревки, края которой рассыпаются на длинные волокна и торчат в разные стороны. – Это ж надо… прямо в шею… в шею, медведь меня задери…

– Деда, что еще за «пестун»? – Тело понемногу возвращает привычную весомость, и я начинаю чувствовать свои ноги и руки. Хотя еще минуту назад они были словно ватные поделки, что мы лепили в детском саду: воздушные, легкие, шевелящиеся от сквозящего ветерка и дыхания, едва ощутимые.

Делаю тихие шаги.

– Пестун-то? – Дед поворачивает свою большую лохматую голову в мою сторону, и в его улыбке с прищуром блестит что-то звериное. – Пестун – это медвежонок молодой. Этому третий год пошел. При мамке остался и нянчился с новым потомством. Давно я за ним хожу, ух давно. Щедро нервы он мне измотал. Сколько приманки подкладывал – ничего его не берет. Было дело, один раз чуть в капкан он не угодил, но в последний момент назад двинул, за матерью. Выйдет ненадолго в эти пролески, кусты потопчет, медвежата хвостом за ним, и медведица тут же. Опомниться мне не дают, уже след их ищи-свищи. А тут, вишь, один!.. Прогнала, значит.

Дед встает, закидывает мешки за спину, поднимает ковбойскую шляпу, отряхивает с нее прилипшую землю и надевает на голову.

– Кто прогнала?

– Мамка его прогнала. Ты давай корзину свою бери и домой топай. Я тебя через пролесок проведу, покажу тропу одну, ты по ней иди и иди быстро, мало ли что, тем паче темнеет вон уже.

– Я с тобой хочу, – тяну расстроенным и нудным тоном, словно незвучный кларнет, выпускающий из своего тонкого тела лейтмотив разочарования и тоски. – Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

– Со мной нельзя. Смотри бабке ничего не рассказывай, поняла?

– Поняла, – поспешно киваю. Понимаю, что проситься с дедом безнадежно.

– Расскажешь бабке – за грибами больше не пойдем, смекнула?

– Да ясно же, деда, ясно.

Дед торопливо ведет меня через пролесок, я бегу позади него и посматриваю на небо. Оно выглядит уже сонным и таким низким, что кривые ветки самых высоких деревьев утыкаются в его темно-синюю гладь и распарывают вечернее небесное полотно. Ярким отблеском скользит по нему последний солнечный луч. Пронзительно-яркий, ослепляющий, словно дневной свет, отразившийся на куске металла.

Дед дает мне свой фонарик. Фонарик тяжелый и похож на кирпич, а светит он разными цветами, которые переключаются небольшим рычажком. Дед говорил, что это железнодорожный фонарь, и он особенный – такого больше ни у кого нет. И у него бы не был, если бы не случай… Что за случай, он не сознался. Хотя баба тогда сказала, что знает все эти его случаи.

Дед ведет меня через пролесок и широкий луг. Дальше видно разлившееся до горизонта вкусно пахнущее гречишное поле. За ним начинаются болотца, небольшие лесочки, а дальше – огороды с картофелем, обтянутые кривой проволокой. После них остается пройти спутанные тропки, таящиеся в травах, но хорошо мне знакомые, и окажешься у долгожданного спуска с сопки.

Минуя поле, я вдруг чувствую, что кто-то следит за мной, наблюдает, пытается незаметно двигаться в такт моей поступи. Чей-то упрямый, еле слышный шаг за спиной. И хотя он желает сопровождать меня тенью, я нарочито оборачиваюсь и вслушиваюсь в шорохи, в редкое потрескивание переламывающихся веточек, в неожиданные выкрики встревоженных птиц. Дойдя до болота, сворачиваю в пролесок – срезаю путь. Эти места я уже хорошо знаю и иду вперед уверенно. Но не понимаю, кто и зачем крадется по моему следу.

Мои скользящие по мягкой земле шаги нарушают тишину объятого дремотой лесочка. Где-то ухнула и вспорхнула птица, запищал зверек и в испуге рванул прочь. Я чувствую, как сжимается сердце и дыхание становится слышимым, частым. Тишина сковывает дубраву плотным облаком и рассеивается, словно гордая стрела пронзает ее неожиданно и неизбежно – отовсюду звучит жалобная флейта чероки. Музыка напоминает стон и плач, отчаянный, раскалывающий внутри что-то, что и так пустило болящую трещину.

– Зачем ты идешь этой тропой? – Рысий Коготь спрыгивает откуда-то с веток прямо передо мной. Он прикладывает к губам тонкую бузинную дудочку, отчего воздух в лесу опять наполняется холодным минорным потоком переплетающихся между собой мелодий.

– Ты играешь песню печали и скорби?

Мне почему-то становится так грустно, будто я наконец осознаю все произошедшее до конца.

– Выстрел прямо в шею – это удача, – хвалит Рысий Коготь, – медвежий сын не страдал.

– Знаю. Сама все видела. Почему ты сам не стал стрелять?

– Если бы я защищал тебя, ты бы не ощутила боли, а значит, не стала бы сильней, – он медленно ступает вперед, продолжая наигрывать сковывающий мелодичный плач.

Я останавливаюсь и, тяжело дыша, провожаю его спину ненавидящим взглядом. Хочется раскричаться вслед, выругать, что не помог, хотя должен был помочь! Мог сманить зверя, увести в чащобу, запутать след. Мог взять на себя бремя охотника в этот раз. Воевать со свирепым кабаном, гнать оленя в голод ради спасения племени – справедливость, но отбирать жизнь, предчувствуя опасность, не зная, обойдет ли зверь стороной или набросится, – веет странным. Чувство ноющее, будто не убила врага, а украла победу.

– Мне жаль его, хоть он и зверь, хоть он и злой, мне жаль его, слышишь?! – Мой голос становится все громче, но под конец эмоции побеждают. Я стираю горячие слезы и прячу лицо в ладонях. – Он не нападал…

– Но мог. И напал бы.

Рысий Коготь подходит и обнимает мои вздрагивающие плечи. Становится тепло и спокойно.

– Чистая Вода предсказала на заре смерть, – он берет мою руку и вкладывает в ладонь две грязные деревянные бусины. Те самые, что упали под ноги там, в лесу. – Того, что предсказывает эта мудрая карга, не избежать, ты же знаешь, моя богиня с косами.

Отпрянув, я крепко сжимаю бусины в руке.

– Почему тут две?

– Одна – смерть зверя, – он открывает мою ладонь и сдвигает деревянный шарик в сторону.

– А вторая?

– Смерть твоих страхов. – Рысий Коготь сжимает обратно мою тонкую руку в своей широкой загорелой ладони. – Тебе не стать той, которой пытаешься притвориться, пойми. Дети играют в прыгалку, пишут анкеты и примеряют куклам платья, а ты?

– Неужели плохо, что мне неинтересно играть с другими в куклы?

– Это не плохо – это сложно. Скоро ты узнаешь.

– Что же мне тогда делать? Притворяться, что нужны эти глупые детские игры?

– Просто похорони эти бусины и учись не плакать, когда повержен очередной враг. Бороться тебе придется еще не раз.

Я смотрю на него и с трудом понимаю, что быть собой – означает полюбить и принять свои изъяны. И это не то, что идет вкривь и портит тебя, это – отличие. Непохожесть. Твой изъян –