Дитя леса - Мария Аксенова

И вот мы с Волчиком сидим на полу и радостно мурлыкаем: он – по-кошачьи, я – напевая себе под нос песенки из «Бременских музыкантов» (в конце всенепременно следовало громкое «Е, Е-Е, Е-Е» – уже не по-кошачьи, потому что промурлыкать такое ни одному коту не под силу). Я рисую теми самыми большими яркими фломастерами, которые мне оставил Ванька при переезде в новую квартиру. Интересно, как он там один, без меня, во что играет и помнит ли наши с ним игры? А «пол – это лава» – одному такую игру не сдюжить, тут помощник нужен, товарищ по прыжкам и перекидыванию диванных подушек! Надо бы навестить его, думаю я. После грибного похода загляну, честное слово. А пока мои мысли возвращаются к завтрашнему дню, и внутри все радостно бьется, трепещет. Я представляю, как дед достанет с антресоли мои голубые резиновые сапожки, как баба даст нам с собой горячий сладкий чай в термосе и по традиции ту алюминиевую кружку с большой ручкой. И что, если я уже стала достаточно ловкой, чтобы догнать и поймать хотя бы одного бурундука? Попробую приманить его желудями или возьму ветку, наколю на нее гриб и притаюсь в траве. Бурундук подойдет ко мне близко, чтобы забрать гриб, а я на него напрыгну и схвачу. Должно сработать! Хороший план.

Всю ночь меня одолевает бессонница. Я ворочаюсь в кровати, смотрю на отблеск ночника и тени на потолке, слушаю тишину и все думаю о предстоящем походе. Начинаю дремать под утро. Но долго лежать в кровати мне не приходится: баба гремит на кухне посудой. Ее излюбленное занятие – спозаранку доставать нужную кастрюлю и нужную сковороду из стопки других, ненужных. Волчик запрыгивает на одеяло и мнет его лапками, выпуская коготки и мурлыча. Он так делает, когда сытый, довольный, собирается прилечь на теплое местечко.

Утро струится, словно убегающий вдаль ручей. Я не замечаю, как проглотила завтрак. Собираемся мы быстро. Баба с первой зарей уже завела тесто и к нашему пробуждению напекла румяных пирогов с зеленым луком и яйцом. Сложила их в кривые конверты, свернутые из хрустких газетных листов, и обмотала плотным вафельным полотенцем, чтобы не остыли.

Дед, как полагается, надевает свою ковбойскую шляпу, а мне на голову повязывает бабин платок с васильками. Потом вручает резиновые сапоги – те самые, что отдала соседка с верхнего этажа. Они хранятся высоко, на антресоли, и достаются по особым случаям. Сапоги мне великоваты, но они такие яркие, что я люблю их только за этот кислотно-голубой цвет. Баба в своей манере подчеркивает, что размер пригодный: «Ой, да ничего страшного, кто на тебя смотрит, зато на вырост будут, две или три осени новые не покупать! Хорошие сапоги!»

Мы выходим из дома. Дед спускается в подвал и возвращается из него уже со своим большим охотничьим рюкзаком, который схоронил там заранее, чтобы не видела баба. Рюкзак темно-зеленого цвета, длинный, больше похож на мешок с лямками и карманами.

– Деда, а зачем тебе охотничий рюкзак? Мы же за грибами идем.

– Бабкины куличи нести проще, – бурчит он сердито и шагает вперед.

Я бегу следом.

До бурьянистой равнины, предвосхищающей подъем на сопку, мы с дедом быстро добираемся. Идти недалеко, и никто не задерживает. За исключением Димедрола, который плетется по улице пьяный. Он шатается из стороны в сторону, еле отрывая от земли ноги, чтобы сделать очередной шаг.

– Ковбой, привет! Куда собрался? – кричит он и громко свистит, увидев деда.

– На Кудыкины горы, – важно бросает тот, не посмотрев в его сторону.

– На Кудыкины горы воровать помидоры, – стишок как-то сам соскакивает у меня с языка.

– Ну, вернешься – зайди, – бросает Димедрол вслед удаляющейся дедовой спине.

– Тебе надо, ты и заходи, – чеканит дед.

Мы идем бодрым шагом. Спускаемся с дороги вниз, туда, где село заканчивается последним двухэтажным домом, называемым «аппендицит» за свою отстраненность и оторванность от прочих построек. Добираемся по заросшим тропкам к железнодорожному полотну, переходим через рельсы и поднимаемся на сопку. С высоты сопок видно все село. Я оборачиваюсь и смотрю. Вон там, вдалеке, наш дом. Баба, наверное, сейчас намывает полы или смотрит по телевизору передачи про НЛО. А вон там Ванькин дом, наверное, он еще спит в такую рань.

Дед торопит меня, и я опять шагаю за ним следом, осматриваясь по сторонам в поисках хорошей палки. Нелегко найти крепкую, длинную, без частых сучков, пригодную для того, чтобы тревожить и разметать в стороны вредные травы, скрывающие от меня грибы. Нужной палки не находится, но иссохшая, тонкая и длинная ветка валяется. Я беру ее и бью растущую на пути полынь. Иду и колошмачу пышные кусты, обступившие тропу с обеих сторон.

Вот и лес. Воздух тут другой: легкий, оживляющий. А на солнцепеке, где растут цветы или травы, – дурманящий, наполненный густым ароматом, от которого тяжелеет голова и тянет в сон.

Дед идет по лесу бодро, широкими шагами. Изредка украдкой поглядывает на меня боковым зрением. Посмеивается, гладит усы. То и дело поправляет рюкзак, скатывающийся с плеча. Порой достает откуда-то из-за пазухи маленький бутылек, пьет что-то, щурится, подергивает резко головой, прячет бутылек обратно и идет дальше. От быстрого шага, а может от выпитого, лицо деда становится бурым. Он похож на большой бесформенный помидор с бабиной грядки, только вот уши торчат в разные стороны да копна нестриженых черных волос выбивается из-под шляпы.

Я бегу за дедом вприпрыжку, успевая посматривать по сторонам и ворошить траву вокруг. От выпавшей росы зелень влажная, скользкая. Я запинаюсь и падаю. Штаны становятся грязными и мокрыми. Ух и влетит же мне от бабы! Неряшливость – мое второе имя, как она говорит, вечно ругая за грязные и рваные коленки и пятна на одежде. «Вон Юля из соседнего дома – вроде и в песочнице играет, а платье чистое. А Настя, посмотри: как вышла, так и гуляет, сарафан у нее светлый, а не запачкала. А ты как пойдешь, так потом на тебя вещей не настираешь!» – ругается баба. А я смотрю на себя и не понимаю, откуда эти пятна берутся. А дырку на коленке я и вовсе не заметила. Когда гуляла, ее не было… А что, если была? Что, если эта дырка здесь давно, может, и не по моей вине…

Приличный путь мы проделали с дедом. И зачем так далеко забрались? Грибы начинаются уже у подножия сопок, да и урожайные посадки с мелкими лесочками мы стороной обошли. Но я не спрашиваю, за грибами мы чаще с бабой ходим, и те места изучены вдоль и поперек. А дедова тропа – неродная, неведома мне. Вот это болото я вижу впервые. И вон те ели, в которых прячутся жуть и полумрак. С дедом в лесу интереснее. И хотя наши корзинки пусты и, чудится мне, день близится к вечеру, зато на болоте я слышала лягушачье кваканье, а вон в том перелеске громко и старательно зазывала кукушка, а тут…

– Ой, деда, смотри! – Несу показать ему божью коровку, которая села мне на плечо. Подставляю ей ладонь, чтобы она переползла, и радостно проговариваю: – Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба. Там твои детки кушают конфетки. Всем по одной, а тебе ни одной!

– Тут дух переведем, – говорит дед, скидывая рюкзак на ссохшуюся широкую корягу, выламывая ее острую торчащую ветку и отбрасывая в сторону. Он, все равно что расшалившийся медведь, лихо наводит на поляне свои порядки.

Я сажусь на край коряги. Дед стелет на траву старенькое вафельное полотенце, размером больше напоминающее небольшую скатерть. Ставит на него пирожки и чай. Садится, опираясь спиной о большое кряжистое дерево, растущее тут же, достает свой бутылек и начинает пить, заедая пирожком. Дед откусывает жадно, так, что за один раз съедает половину. Я ем пирожок медленно: чай обжигает рот, и пить его невозможно, а жевать всухомятку, без питья, трудно. Но все равно на свежем воздухе еда приятнее и вкуснее. Дед видит, что я доедаю, и молча протягивает мне второй пирог, хотя я и сама могу взять.

– Спасибо, – говорю с набитым ртом, и кусочки начинки смешно выпадают из него.

– Спасибо тем, кто поел, состряпать