Дитя леса - Мария Аксенова

Дед едет быстро. Машины в селе – редкость, велосипедистам раздолье – рассекай по любой полосе, хоть посередине дороги. Мы движемся в гору. По главной улице наверх, мимо коттеджей, огибая крутой спуск на тропы к сопкам, летим в сторону Красной Поляны – маленького поселка, где дома можно сосчитать по пальцам. Но не доезжаем. На узком бетонном мостике, возвышающемся над очистными сооружениями, разворачиваемся и мчим обратно.

– Деда, а ты ходил на охоту, пока нас не было? – спрашиваю трясущимся из-за кочек голосом и специально тяну долгое «а-а-а» в словах, чтобы послушать, как дрожит звук на кочках. Под конец хихикаю.

– Ходил. Цапля была, – сановито отвечает дед.

– А меня возьмешь с собой? Я с тобой на охоту хочу.

– Куда тебе, не выросла еще.

– М-м-м, – ною, клянчу у деда поход в лес. – Ну я же скоро в школу пойду. Сколько надо вырасти? Маленькой быть лучше – прятаться ведь легче. А еще я знаешь как быстро бегать научилась!

– Да где бы ты научилась? Смешная. За грибами пойдем в выходные. – Чувствую по интонации, как дед улыбается одним уголком рта и сощуривает глаз – такая у него привычка.

– За грибами? Ура! Я много насобираю.

– Ага, опять одних дристушек наберешь.

– Не ври, я хорошие собираю!

Дед ухмыляется.

– Вы с бабкой обе, как две клуши, ходите друг за другом, ничего рядом не видите, – продолжает он.

– Да деда, чего ты врешь? – спорю возмущенно и, ей-богу, если бы не велосипед, топнула бы ногой.

Ходить за грибами я люблю. Если подумать, грибничество – все та же охота. Они прячутся, а я их выслеживаю. Доверху полные корзины грибов домой несем. Я знаю поляны, где их особенно много.

Время неприметных подберезовиков и пестро-апельсиновых лисичек, которых дед смешливо называет петушками, уже прошло. Баба варит из них вкусный суп с мелкой лапшой, тертой морковью и крупно нарезанными долями картофелин. Суп ароматный и яркий, точь-в-точь сами лисички. Если бы не укроп, съедался бы побыстрей, а так еще приходится поработать: баба любит укроп, не жалея добавляет эту зеленую тонкую пряность в любую стряпню. Я не люблю укроп, ни запах, ни вкус – не жалея, загребаю ложкой побольше бульона с зелеными травинками, чтобы выловить их и выложить пышным букетом на расписной край тарелки.

Широкие поляны с белыми грибами – боровиками – нарисованы в моей книжке, и под конец июля как раз их время. Шляпки у боровиков крупные, темно-бурые, украшены будто случайно упавшим листом или севшей отдохнуть божьей коровкой. Баба начиняет белыми грибами и луком пироги из тугого теста, смазывает румяные бока яйцом, отчего они блестят и становятся еще аппетитнее.

Аппетитные красноголовики растут чуть дальше: если забраться вглубь леса, свернуть и пойти прямо по влажным болотным кочкам с голубикой, напрямик к задумчивым вековым елям. Место хмурое, подозрительное, но грибы не боятся лесного мрака – затаились и ждут. Красноголовики или подосиновики после будут висеть на тонкой джутовой нити, высушенные и похожие на елочную гирлянду из нетленного папье-маше.

А вот напротив – тленный, хрупкий, хотя и массивный на вид, увесистый груздь запросится в лукошко уже совсем скоро, в начале августа. Грузди жмутся друг к дружке раскидистыми полянами. Широкие блюдца-шляпки обвиты липкими нитями паутины с прохладными зеркальными капельками росы на ней. Я боюсь насекомых. Боюсь снующих туда-сюда мелких черных паучков. Но если быстро снять паутину палкой и откинуть подальше, то отвоюешь гриб у многоногих стражей.

У меня есть маленькая книжечка про грибы, в ней несколько цветных картинок и очень много – черно-белых. Каждый гриб описан, и каждый я знаю. Жаль только, цветные страницы почерчены ручкой, а маленькому желудю кто-то пририсовал глаза, нос, руки и ноги, но книга все равно хорошая.

Память у меня невероятная. Особенно на буквы и слова. Все, о чем повествуют пожелтевшие страницы моих книжек, я могу пересказать без особых усилий, будь то сборник биографий великих и известных, или же астрономический учебник с хрестоматийными вставками спутников Земли, или одна из бабиных книг с рецептами, которые мне брать не разрешается: «Порвешь еще, потеряешь, поставь на место». Но когда бабы нет, запретить некому. А потом, когда она вернется, я бесконечно одолеваю ее вопросами: а что такое куркума? Это птица такая? А шоколадный пудинг ты умеешь готовить? И что еще за калории подписаны под каждым рецептом – чем больше калорий, тем вкуснее? Да? Или они ядовитые, вредные? Баба отвечает, не глядя в мою сторону, продолжая уборку, чистку картошки, ручную стирку и остальные дела по кругу. От всех этих дел ее лицо становится таким хмурым, особенно от стирки: баба трет белье на деревянной доске с алюминиевой ребристой вставкой, трет усердно, натужно, старательно, то окуная раскисшее тряпье в таз с водой, то вынимая и елозя им по доске. Время от времени останавливаясь, чтобы заправить выбившиеся из-под платка непослушные седые кудри. После всех этих забот у нее болят руки, ноги, поясница – у бедной бабы болит все.

– Опять, что ли, мои книжки брала? Нечего там лазить, стоят – и пусть стоят. Читай свои, детские.

– Не хочу свои. Я их уже сто раз перечитала. А твои вон какие непонятные. Баб, ну что еще за салат из мерлузы, а? Ну расскажи!

– Отстань, я занята. Поди с Ваней лучше поиграй.

– Тогда купи мне словарь. Сама же говорила: в нем любое слово есть.

– Ага, побежала покупать, – ворчит баба, пыхтя и не отрываясь от стирки.

– Ну, баб, ну мне же интересно…

– Интересно за углом. Иди, сказала, не мешай.

Бабе привычно говорить непонятными фразами. Если начать думать и разгадывать их, то столько себе нафантазируешь. Но лучше бы она взяла и рассказала мне, что значат эти вычурные разнобуквицы от «аджики» до «яворовского пирога», потому что позже я все равно ее об этом буду расспрашивать.

Бабины книги не хуже пирогов с ливером и овощной зажаркой напичканы непонятными словами и раздражают отсутствием сносок. Хотя если бы вкусные кулинарные собрания все же имели пояснения, бабу это бы не спасло. И хотя не люблю я вечно подбегать с вопросами, но открываешь «съестную» литературу, и они сами собой множатся и ветвятся. Как паутина, плетутся цепкими навязчивыми нитями друг за дружкой. Как не спросить? Я сразу чувствую: дело гиблое; перестаю думать, запрещаю себе размышлять и иду листать какую-нибудь другую историю.

Но не думать обо всех этих книжных или некнижных загадках у меня все равно не получается. И некнижных выходит больше. Странно, что мы живем с Ванькой под одной крышей, но его любят все, а меня – как будто никто. Или нет, его любят и Тоня, и Рома, и баба с дедом, а меня – только баба и дед. А правда ли любят?.. Порой у бабы такое настроение, будто я свалилась на нее, как дедовы фазаны в мешке после охоты, и ей бы поспать, отдохнуть, но вот еще одно незавершенное дело. И почему у бабы Тони и злой Тоньки одинаковые имена? Случается же такое! Случайно ли случается? Имена одинаковые, а сами они разные, как добро и зло. Как сказочные цветы: яркий ядовитый злоцвет и тусклый, неряшливый, но исцеляющий бадьян – одна меня на дух не выносит, другая любит (любит ли.

Есть еще один вопрос в моей голове. Но, встречаясь с ним где-то в глубине сознания, я зачем-то сразу дергаю воображаемый выключатель, он звучно щелкает и погружает все во тьму. Словно вопросов больше нет. Нет и не было. Наверное, однажды они все же вырвутся. Мои страхи и мои вопросы. А пока…

А пока мы едем с дедом по широкой извилистой улице, уходящей вдоль от сопок к болотам, а за ними начинаются коттеджи. Красивые ряды ярко выкрашенных кирпичных построек с широкими дворами и удобствами внутри дома, а не на улице. Все наше село, как большой пирог, делится на кусочки-районы: начинается оно с полусгнивших и убогих деревянных хат, протянувшихся от железнодорожного переезда по обеим сторонам главной дороги; заканчивается завидными коттеджами, построенными позднее; правая сторона отведена парочке скромных магазинов, за которыми начинаются сопки, а за теми – лес; по левую сторону – хитрые тропки болотистой местности; в самом сердце села ютятся наше жилье, медпункт, детский сад и школа. Если перейти за железнодорожный переезд, то по правую сторону пролегает небольшая