Дитя леса - Мария Аксенова

Порой я смотрю на них и понимаю, что они вдвоем – полная противоположность бабы и деда, словно одно целое и что-то красивое: любят друг друга и Ваньку вдобавок. Обнимаются, целуются, разговаривают о чем-то шепотом. Они как отдельная часть семьи, но их часть лучше и приятнее.

Я не видела у бабы с дедом объятий. Никогда. Да и разговоров шепотком с улыбками и пересмешками. Когда я смотрю на Тоню и Рому, вижу, что завтра они все еще будут обнимать друг друга, все еще будут улыбаться и все на их половинке островка сладится. Когда смотрю на бабу и деда, которые вечно ругаются, спорят, упрекают друг друга, я нахожусь на скользком плотике, что качается на шумливой волне и гниет, становясь рухлядью. Хотя баба говорит, что они вместе с дедом уже целых двадцать пять лет! Это даже больше, чем я живу на свете. И раньше у них мир и благодать царили: дома дел полно, работа, хозяйство держали на два сарая, огороды широкие в полях; а теперь ушло все, закончилось, будто и не бывало. Ладилось, пока дед пить не начал, а теперь уж и вспоминать нечего.

Раньше – это когда баба работала на комплексе поваром и была светящейся красавицей с черными, покрытыми лаком завитками богатых локонов, беспечной хохотушкой. Мы тогда еще держали хозяйство: кур, свиней и корову Мурку, и всего было вдоволь, а теперь неурожай, и в сарае остались только четыре тощие курицы.

Тоня бежит в котельную, проносясь по двору гордой походкой. Хочет, чтобы женщины видели ее новую прекрасную сумку. И чтобы смотрели. И чтобы знали, что больше такой ни у кого нет, и молча завидовали. А Тоня замечает их взгляды боковым зрением и бежит дальше. Ей нравится это чувство. Быть чуточку лучше остальных. Но недолго: она торопится, потому что дома еще спит Ваня. И окна закрывала только поэтому – не дай бог что случится! В котельной целует мужа, скорее отдает съестное, ловит цветастые и слегка нелепые комплименты пьяных и грязных кочегаров, громко хохочет в ответ и, добавив что-то шутливое на скорую руку, бежит назад.

Ваня, как обычно, еще спит. В обед его сон крепок. Особенно после кружки прокипяченного молока с пряником. И все хорошо. Беды не случается. На радость, даже остается немного времени на вязание, пока дома тихо и спокойно.

Но Тонины планы не сбываются – на пороге подъезда ее встречает знакомая.

– Тоня, привет. А я тебя жду. – Женщина расплывается в улыбке, от которой ее пухлые румяные щеки, похожие на печеные яблочки, словно натягиваются и вот-вот должны лопнуть.

– Привет, Люб. – Тоня замедляет шаги, делая их тяжелее, словно подошвы ее ног приклеиваются к последним ступеням лестницы. – Денег занять в этом месяце не смогу, скоро Ване на осень и куртку, и шапку новые поедем покупать. Сами без гроша сидим.

– Да ну что ты, Тонь! Каких денег, я по другому делу-то пришла.

– Ну рассказывай. – Тоня нарочито копается в сумке и, наконец выловив ускользающий ключ, открывает дверь. – Только тихо, у меня Ваня спит.

– Мама, мам, ты куда ходила? – Гулко топоча маленькими ножками, Ванька несется к ней из кухни. – Я в окно смотрел, а тебя нигде не было!

– Ты что, окно открыл? – Тоня ужасается, метнувшись к окнам, но, понимая, что обошлось, сразу же успокаивается и сжимает Ваньку в объятьях.

– Да нет, я открыть не смог, я на стол залез и смотрел на улицу. Ждал, когда ты придешь.

– Вот сколько тебе объяснять, что нельзя так делать? Не подходи к окнам, понял меня?

– Понял, – послушно кивая, Ванька сжимает губы и смотрит на нее как теленок.

Тоня присаживается на деревянную облезлую тумбу, покрытую необшитым куском старой ковровой дорожки с потертым ворсом. Снимает обувь и аккуратно ставит в угол прихожей, отделенный полосатой шторой. Угол похож на раздутого, вспученного великана, потому что за шторой на нескольких редких крючках висят куртки и пара собачьих полушубков, один на другом, а внизу стоят сандалии, валенки, сапоги на осенний сезон и дедовы – большие резиновые, с голенищем выше моего роста, для рыбалки и охоты.

– Я, Тонь, проходить-то не буду – некогда мне, – женщина вынимает из сумки продолговатый ключ с самодельным брелоком из пластиковых крышек, скрепленных и одновременно украшенных разноцветными отрывными колючими кольцами от бутылок.

– Опять в отпуск собрались? Надолго? За цветами пригляжу, не переживай. – Тоня берет ключ и цепляет его на завиток висящего на стене светильника, похожего на клетку из стеклянных трубочек и украшенного сверху и снизу металлическими узорами. Металл давно облез и почернел, но светильник работает. Хотя его шнур и перемотан изолентой в двух местах.

– Нет, не в отпуск. У Витьки брат во Владивостоке, зовет к себе, с работой, сказал, поможет, как раз место появилось. Съездим, поживем, посмотрим. Да хоть подальше от его друзей-алкашей – вдруг на пользу, так и пьянки свои забудет.

– Надолго, значит?

– Надолго. Ну, года на полтора пока, а дальше уже видно будет.

– Ничего себе, Люб! Новость так новость! Поздравляю. А от меня тогда что хотела? Ключи зачем?

– Поживете, присмотрите? – Люба говорит тихо, интонация ее голоса падает и катится куда-то в неизвестность, вслед за ее жизнью, хотя она пытается верить во что-то светлое, ожидающее впереди. – Только обои новые купили, представляешь, Тонь, не поклеили еще, не успели. Вы же все равно со свекровкой сколько ютитесь, а так хоть свой уголок будто бы.

– Да ну, Люб, ты что… Я бы рада, но съемное жилье для нас не под силу. – Тоня решительно мотает головой из стороны в сторону, ощущая внутри тягучую тоску и зависть, которые рвутся наружу, но она плотно сжимает губы и, сдвинув брови, пытается делать вид, что ей безразлично чужое счастье.

– Да мне ничего и не надо. По счетчикам вовремя платите только, чтобы долгов не было, и все. Я ж к вам как к добрым друзьям обращаюсь. Знаем друг друга сколько лет. Да и вам все ж повеселее – молодые, пожить отдельно завсегда хочется. Ну правда, Тонь, соглашайся. Мне больше некого попросить.

Счастью Тонькиному нет ни границ, ни краев. Через пару часов, отправив Ваньку к соседям, она с колотящимся сердцем и массой планов и фантазий в голове несется к подруге. «Да, пусть и не своя, зато поживем отдельно. Для Вани отдельная комната, и у нас уголок. А обои поклеим, Оксанку позову, она ловкая, умелая, за один вечер управимся. А как вещи перевезти? Надо с машиной кого-то просить помочь. Да хотя какая там машина: старый шкаф оставим матери, зачем он нам, там у них хорошая новая мебель. А вещей у нас на троих и немного, если подумать. Посуду надо постараться у матери выпросить получше, поцелее, без трещин и сколов, и салатников хрустальных парочку. А может, и больше, зачем они ей, все равно с Петровым праздновать не будут ничего вдвоем. А у нас новая жизнь, молодые все-таки еще».

– Оксан, ты дома? – Тоня и не замечает, как минует бесконечное множество ступеней пятиэтажки, влетает в прихожую подруги, не постучав в дверь.

– Ну раз открыто, значит, дома. Привет. – Оксана выходит навстречу походкой важной гусыни. Так она плывет мимо людей, отставив назад пышный зад, выгнув спину и высоко подняв голову. Ходит медленно, тяжело и сердито. Взгляд ее обжигающий, непереносимый, под стать невидимому шлейфу образа, который она несет.

– Привет, дорогая моя. – Тоня, приобняв, целует Оксану в воздухе. – Я к тебе с новостью! Скорее собирайся, поможешь мне. Мы с Ромой переезжаем, обои надо поклеить.

– Квартиру купили? Вот это событие! – С кислой улыбкой Оксана разводит руками, стараясь не выдавать зависти.

– Да ну что ты. Не купили. Котляровы уехали, мы пока в их двушке поживем. Ой, я так рада, не представляешь! Скорее собирайся, приходи. Мы с тобой быстро управимся, вон у вас-то прихожую с кухней в один вечер обклеили. Ладно, подруга, я побежала, буду ждать. А в выходные новоселье отпразднуем.

– Ну ты как снег на голову со своими обоями, – возмущается в своей манере Оксанка, закатив глаза.

– Ну а что кота за хвост тянуть? А в субботу придете, я