Дитя леса - Мария Аксенова

ненадолго, но так лучше, чем утонуть в беде. Мне жалко ее в эти минуты. Но я не знаю, почему она, когда погружена в мысли, становится похожей на большую фиолетовую тучу – такую тяжелую на вид, провисшую в небе, полную гнетущего и грозящего «прячься». И надо прятаться. Прятаться от ее хмурого настроения. И хоть сто тысяч раз спроси, что с ней, она ответит одно: «Да вот устала что-то, – и еще добавит: – Много будешь знать, скоро состаришься». Интересно, от чего можно настолько устать, чтобы люди вокруг чувствовали твое молчание? И сколько надо ей поспать, чтобы отдохнуть и чтобы это самое молчание перестало быть таким объемным, колючим, тяжеловесным?

– Наелась? – спрашивает баба.

– Угу.

– Ладно, ты лежи тогда, а я пойду позвоню. Телефон в конце коридора. Я быстро.

– Я с тобой! Можно?

– Ну куда ты со мной? Побудь в палате, я быстро. Позвоню и вернусь.

– Нет, я с тобой пойду…

Ощупываю руками тряпки на кровати, отодвигаю покрывало. Неуклюже свешиваю ноги, пытаясь найти ими пол.

– Ладно, пойдем, – недовольно произносит баба, понимая, что бесполезно уговаривать меня. Представляю, как она сейчас закатывает глаза и сжимает губы.

Я слушаю и пытаюсь угадать, что показывают по телевизору, прислушиваюсь к разговорам в коридоре, к шагам, к скрипам дверей.

– Ну, заодно и воздухом с тобой подышим, – уже с новой, спокойной интонацией говорит баба, – в палате окна невозможно открыть. Духота такая.

Баба любит порой говорить, что надо пойти подышать воздухом. Что же это за места такие – комнаты, квартиры, палаты, из которых надо вырываться, куда-то идти, чтобы подышать. Думаю, оттого баба и раздувалась темной сливой, сливой-тучей – необходимое для жизни заканчивалось, и становилось невыносимо. Может, о том она и размышляла, вздыхая, что вновь надо придумывать, уходить, отвлекаться, что-то делать, чтобы дышать; наверное, добывать себе свежий воздух – та еще проблема. Хорошо, что я еще маленькая и не понимаю всей этой взрослой жизни. Хотя, если признаться, мне хочется повзрослеть. Уверена, со мной такого не случится. Уж я-то знаю: у меня жизнь по-другому сложится.

В коридоре тянет сквозняком. Прохладно. Я не люблю холод. Баба тащит меня за руку за собой, куда-то вперед, навстречу свежему воздуху. Он обнимает меня и плещется чистой струей по щекам и волосам. Воздух тягучий, с тонким медовым ароматом: липа, ни с чем не спутаешь. Представляю, как ветвистое пышное дерево, окутанное облаком бело-желтых цветочков, заглядывает в открытые окна, как солнце неровно пробивается сквозь его богатый цвет. В июле мы ходим с бабой на сопку, где рвем с ароматных деревьев липовые цветки – целый мешок, чтобы потом всю холодную осень и морозную зиму пить вкусный чай. Баба наклоняет верхние ветки, чтобы мне было удобнее, а я хочу залезть на дерево: так быстрее и больше нарвем. Но нельзя. «Потому что в прошлый раз уже потеряла серьгу, наверное, на ветке оставила, бестолочь, так что рви снизу. Так дотягивайся и рви».

За окном слышны шум автомобилей, монотонные голоса взрослых, звонкие детские крики и еще жужжание пчел среди шелеста листьев; знаю, тот звук – одно целое с медовым ароматом и неотделимо заплывает в больничные окна вместе с ним. Вспоминаю, что похожая сладостная прохлада, обвитая предчувствием солнечных объятий, снилась мне ночью. Сон был долгий, тягучий, обволакивающий, словно мед. Настолько цепкий и липкий, что ступаешь в него аккуратно с краю, а он хватает тебя за ногу обеими лапами и тащит куда-то в темноту, не давая никаких шансов высвободиться. Бессовестно тревожит что-то внутри, обливает холодом, пугает, останавливается на миг – и вот уже вроде все вокруг проясняется, слышатся знакомые голоса, расцветает восход, останавливается бег на месте, а через секунду все начинается заново.

Я не люблю такие сны. После них ноет под ребрами и надолго остается чувство, будто я должна была что-то разгадать. Дурное чувство, оно заставляет поверить, что упущенное во сне – очень важное. И ты ходишь потом и пытаешься вспомнить, понять, ощутить что-то, чего, наверное, и нет. Баба говорит: надо поискать ответы в соннике. Она разгадывает сны по маленькой потрепанной книжечке. А потом раскладывает пасьянс, чтобы уж наверняка понять сновидение. Баба называет мне выпавший на квадратных картах рисунок, а я ищу его значение на длинном мятом и затертом листочке, скрученном в рулончик: зонт – избавление от хлопот, зеркало – неудача, веер – неожиданные вести… Мне нравится это занятие. Я и с повязками на глазах смогу называть бабе значения карточек, наизусть уже их знаю.

Слышу, как она тянет номеронабиратель и как каждый раз круглый механизм стремится вернуться, издавая приятное и теплое потрескивание и похрустывание, словно погремушка. Мои глаза крепко завязаны, но запахи и звуки остро оседают в памяти, наверное, с самого рождения. Потому сейчас я все хорошо представляю. И этот звук мне знаком: у прадеда Вани стоял телефон, и мне нравилось тянуть крутящееся кольцо с цифрами и смотреть, как оно возвращается, – и так до бесконечности. А потом снимать трубку и слушать тихие монотонные гудки.

– Галя, привет, – баба наконец дозвонилась, – это Тоня Петрова. Я в больнице с Машкой. Галь, спустись к нам, пожалуйста, позови Тоню. Мне с ней поговорить надо. Ага, спасибо, Галочка. Жду-жду.

Тишина. Вечность тишины. Шепот и отзвуки за окном пытаются ворваться в безжизненное пространство, но они слабее. Интересно, а если повесить нашу круглую иконку на липу, она вернет мне мою серьгу? Баба говорит, что липовые веточки нельзя ломать, иначе быть беде, а вот если повесить образок святого, то за тобой Богородица наблюдать станет. Верно, если бы она за нами наблюдала, мы бы с Ванькой не росли такими шкодливыми и бестолковыми. То лягушек в болоте ловим и грязные вечно домой плетемся, а Ванька, было дело, и свалился один раз в болото. То на сопку уйдем, и потом баба с Тоней бегают и громко зовут нас по всему селу. То дихлофос однажды в костер бросали, и нас с трудом отмыли от его вони. То однажды, пока дома взрослых не было, краску открыли и решили сами окна покрасить, а заодно и друг друга. Любим мы с Ванькой прискорбно-интересные занятия изобретать.

– Тоня, узнала? Да, я. У нас все нормально… Да, операцию сделали, сказали, понаблюдают еще… Не знаю, пока забинтовано все; конечно, не видит; как бинты снимут, тогда уже станет ясно… Сказали: ждите, сделали, что могли. Как Ванюша? Не плачет без меня, не спрашивает, где баба?.. Да вот, видишь, как вышло, сама не знаю, сколько лежать будем. Вы огород не бросайте, ладно, Тонь? Вовка что делает? Напился! Ну я так и знала, вот гад паршивый! Еще небось и в шляпе своей ускакал? Вот приеду, не дай бог пьяный будет, пусть тогда пеняет на себя! Соберу все его шмотье, и пусть к Ляпате идет, а к нам, гад такой, чтоб больше не приходил! На порог его не пущу. Алкаш проклятый. Ой, ну ладно, Тонечка, пойдем в палату, еще врач зайдет. Так-то все хорошо. Роме скажи: пусть он за меня пока в ночную смену в садике подежурит, ладно? Да всю ночь не надо, конечно, забежать, присмотреть – свет включать, чтоб думали, что я там нахожусь. Недалеко же ему: от садика до котельной идти-то пять минут. Ну ладно, все, Тонечка, пока. Пока.

Я почему-то вспомнила, как баба похожее говорила, когда дед выставил ее новые сапоги в подъезд. Сапоги были хорошие: темно-оранжевые, из бугристой кожи, словно засохшие мандариновые корочки, с блестящими пряжками на боках и тонкими каблучками. Дед любил шутки, правда, они у него выходили какие-то кривые, прямо как его зубы. Когда баба кинулась, сапог в подъезде уже не оказалось – кто-то нашел им, одиноким, компанию, обул, приласкал и унес, как в лучших сказках и неудачных анекдотах. Баба тогда отчаянно-правдиво кричала, что соберет деду его шмотье и отправит к Ляпате. Мне казалось, вся их жизнь походила на резкую, неудачную шутку. И шутка эта – как те нечеткой формы фарфоровые статуэтки