Дитя леса - Мария Аксенова

в бабином серванте: уронишь такую, а она не разобьется! Заставит вырваться испуганное «ах», сжаться в груди все живое и останется лежать на ковровой дорожке, нахально улыбаясь и покачиваясь. А бывает и хуже: на ногу упадет, тогда еще и палец на ноге ушибет так, что и сам будешь рад кинуть эту лепнину со зла об стену. Дед пил, баба его ругала и выпроваживала. А он потом возвращался. Пьяный или со зверьем. И баба ругала его заново.

В душную палату идти не хочется. Да и соседи наши возвращаются. Одноглазый мальчик оказывается жутким болтуном. Тараторит без остановки, задает тысячи вопросов своей маме об одном и том же, поет, гудит, как грузовик, перебирает глупые считалки и даже пытается изобразить голосом чей-то топот, доносящийся из коридора. Молчать, как мы с бабой, он не умеет. А мне так хочется лежать в тишине и фантазировать, думать и представлять что-то интересное. И еще мне начинает казаться, что я понимаю значение слов «пойти подышать воздухом». Если бы не эти треклятые повязки на лице, бегать бы мне сейчас где-нибудь по залитым солнцем травным лужайкам или пыльным песчаным тропинкам у дома и дышать, дышать, дышать…

И остается, знаю, одно средство, способное спасти меня от этого мира, – мой собственный мир, в котором я прячусь от этой реальности. Где я сама кого-нибудь спасаю, побеждаю или увлеченно рассказываю, как найти верную дорогу. В этом мире я ощущаю свою нужность. Меня ждут. В меня верят. Мне не говорят о слабых сторонах. В этом мире мои раны лечат душистой примочкой, жгучим листом и ароматным медом диких пчел, но молча, не думая винить в случившемся.

Сидя на застеленной больничными простынями койке, я провожу по ней рукой – тонкая льняная ткань ощущается под ладонью словно теплая гладь ручья, и в ее обитаемом пространстве, среди камней и неспешных потоков, среди бугорков мелкого песка и стремящихся вперед подрастающих рыбешек, где-то совсем рядом… Не ошиблась! Вот же он – мой лук с вышитыми на кожаной рукоятке узорами и вырезанными орнаментами на его деревянных плечах. Хватаю скорее, одним движением руки вытаскиваю из нарядного колчана звенящую медную стрелу, натягиваю тугую тетиву и выпускаю стрелу на волю – куда-то перед собой. Она разрезает черноту вокруг, и мое шумное племя несется ко мне навстречу с пронзительными радостными криками. Пространство заполняется яркими красками их одежд, клубками пыли, вьющейся из-под копыт лошадей, шелестом остролистых трав и бодрым пением птиц.

Сердце дикого леса, раскрывающего свои объятия, вдруг пробуждается, встречая меня, начинает биться, пульсировать в каждой капле росы, в каждом проснувшемся лепестке, в каждой дрожащей слабой терции птичьих трелей.

Мое сердце чувствует лес и оживает в такт его дыханию…

Когда мы уже подходим к нестройным рядам конусообразных индейских домиков – типи[5], нас окружает толпа резвящихся детей. Они смеются, дергают за края одежды, бегают вокруг нас.

– Где ты была, богиня с косами? Почему не возвращалась? Расскажи, расскажи! – Малышка Херит[6] гладит узоры на моем луке своей пухлой детской ручонкой.

– Ты скучала? – сажусь я рядом с ней на землю и обнимаю.

– Пока тебя не было, старый Вичаша[7] созвал всех детей в округе и сказал, что станет учить нас, что настало время нам ходить в школу. Он каждое утро собирает нас с первыми лучами зари у того холма. Оттуда хорошо видно и лес, и реку, и наши типи…

– У-у-у, Херит, новость замечательная! Нашему племени нужна школа. И чему вас учит старик Вичаша?

– Ну, разному… Он рассказывал нам, откуда появились все люди на земле и все звери. Рассказывал про охоту и земледелие. Однажды мы плели корзины не прерываясь весь день, до вспухших мозолей на ладошках. А еще он сказал, что мы должны быть сильными с рождения и прятать от посторонних свои эмоции: они – слабость.

Я аккуратно убираю за ушко ее гладкие жиденькие волосы.

– Знаешь, Херит, со мной ты можешь делиться всем, чем захочешь, – шепчу ей ласково.

– Ты хочешь, чтобы я была слабой? – тянет она с грустью и разочарованием, перебирая маленькими пальчиками бахрому на подоле своего платьица.

– Я хочу, чтобы ты не стала камнем.

Мы поднимаемся с земли и идем дальше. За резким песчаным спуском у берега реки Херит оставляет меня и бежит прочь, завлеченная игрой проносящихся мимо детей. Я смотрю на спокойную водную гладь. Над спящими волнами низко пролетает птица, замирает на мгновенье и вновь машет длинными белыми крыльями, превозмогая невидимую воздушную толщу. На душе покой и безмятежность. Верится, что дальше все будет хорошо.

Глава 6. Добрый знак

– А что, если завтра я умру? Что, если мы все вдруг умрем? Что тогда, баб?

– Ну, мне-то помирать некогда, меня еще огород ждет, и разных дел дома накопилась целая куча.

– А мне в школу еще идти.

– Ой, не знаю, как ты в школу теперь пойдешь.

– А почему? Что, меня из-за болезни не возьмут, что ли?

– Ну откуда я знаю? Пусть сначала из больницы нас выпишут, тогда ясно станет.

Дни в палате тянутся тоскливым, однообразным полотном. Процедуры, еда, разговоры с врачами, звуки телевизора, болтовня соседского мальчишки, рассольники, компоты, булки с кефиром, походы в церковь, запах ладана, скрип больничной койки, дребезжание тележки с едой, снова рассольники или взамен их пустые рыбные супы, рокот номеронабирателя, свежий воздух с ароматом меда и одна и та же сказка на ночь, потому что в больнице нет другой детской книжки, а свою мы не взяли.

Но все кончается, и процедуры тоже. Баба приводит меня в кабинет, который пахнет по-новому, звучит по-особенному, ощущается иначе. Доктор с теплыми, мягкими руками снимает повязки с глаз, заранее предупредив, что их пока открывать нельзя.

– Ой, какие ушки, как у лисы! – говорит он, подергивая мои малюсенькие вытянутые уши. Его сравнение радует, забавляет меня – мне нравится все, что связано с диким зверем и лесом. Лесное отчего-то родней, чем людское. И я, кажется, знаю почему: если заглянуть вглубь леса, то ясно, ты в нем не спасешься, он же сходственно одинокий, беспокойный и в свой черед ждет, тревожась, когда кто-то придет и исцелит. Это с виду лес сильный и непоколебимый, а на деле, глубоко в душе, он так же ждет защиты, ждет, когда с уставших веток соберут ягоды, когда спутавшиеся кусты причешет чья-то ладонь и уложит в нужном направлении, когда туча пройдет стороной и закончится дождь.

Ну вот, стоит врачу сказать про что-то лесное, про что-то интересное и не больничное, как мой разум затуманивает и уносит куда-то: поближе к родным сопкам, скользким глинистым спускам и крутым подъемам лесистых кряжей, ближе к мрачным топям, непроходимым затаившимся тропкам, к зыбкой разноголосице зверья и подальше от всего человеческого.

– Сейчас потихоньку глазки открывай, осмотрись. Аккуратно, постепенно, не торопись. Не жмурься, проморгайся. Как привыкнешь, смотри в аппарат перед собой и называй фигуры.

– Неужели можно?

– Можно! Еще как можно! Тебе же столько книжек надо прочитать!

– И я смогу?

– А как же. Буквы выучишь и все сможешь.

– Буквы я и так знаю.

– Ну, тогда и не сомневайся – сможешь. Обязательно сможешь.

– А из лука стрелять смогу?!

– Ну-у-у… с такими ушами, думаю, и из лука пострелять не грех, – добрый доктор смеется, и баба смеется. Я медленно открываю глаза. Вокруг темно, но темнота другая, с тонкими резкими вспышками света. Присматриваюсь не без труда. Окна вокруг занавешены плотными черными шторами, редкий солнечный лучик пробьется сквозь эту толщу. Смотрю вокруг: еле различаю массивный письменный стол, шкаф с книгами и журналами, на самом верху которого красуется чучело фазана! Нет, не померещилось, не исказилось реальное, становясь туманной, еле различимой дымкой после долгой беспросветной ночи: фазан! Эту птицу я сразу узнала! Добрый знак. Быть может, и доктор из какого-нибудь индейского племени.

– Так, Маша, не волнуйся, если почувствуешь себя нехорошо. Появятся головокружение, тошнота или резь при ярком свете – не пугайся, это нормально для твоего состояния. Главное – сразу говори обо всех