Дитя леса - Мария Аксенова

Черное пятно разрастающейся в груди зависти быстро улетучивается. «Потому что чему тут завидовать, – думает склочная гусыня Оксана, – квартира-то не их, и обои не для себя клеить собираются. Ой и дурная же ты, Тонька. Суетная, с фантазией, но дурная. Работать зазря придумала». А вот идея предстоящего сытного празднования новоселья греет и поднимает Оксанкин дух. И через полчаса, повязав на голову платок, чтобы укрыть им пышную прическу, она уже на месте. Вдвоем они жужжат и суетятся по квартире, как пчелы. Сплетничают, обсуждают последние сельские новости и, хохоча, запечатывают стены сначала газетными разворотами, а потом и обоями в цветочек.

– Эй, малой, где мамка твоя? – Еле волоча ноги, качаясь, пьяный Митяй, решив срезать путь к котельной, плетется со стороны балконов пятиэтажки. На одном из самых верхних этажей он видит сидящего на металлическом бидоне мальчика, крепко держащегося за крашенные белой краской прутья балкона и ревущего на весь двор. – Слышишь? Эй, мелкий. А ну-ка с балкона уходи. Мамаша где твоя?

Июльское солнце безжалостно палит все сильней, и сельчане прячутся по домам. Если кто и шатается в такое пекло по улице, то не иначе как пьяница или плетущаяся неугомонная бабка, которая следит за поливом огурцов на захудалом огородике наверняка ответственнее, чем за собственным самочувствием. Митяй оглядывается по сторонам. Улица кружится перед глазами, ноги еле удерживают одутловатое потное тело. Вокруг безлюдно – хоть бы какой резвый мальчишка пробежал, которого бы он враз окрикнул и попросил подняться на пятый этаж.

– Да чтоб тебя, – бросает он в сторону, словно выплюнув эту фразу, – придется самому тащиться. Понарожают, а людям потом ходи, следи за их детьми…

Но подниматься на пятый этаж Митяю не приходится. Полукруглая крышка бидона резко съезжает в сторону под маленькими детскими ножками, когда трехлетний Максим поднимается на баке в полный рост. Упругие веревки нижних соседских балконов с висящими на них давно высохшими тряпками беспощадно лопаются от веса падающего на них детского тельца. Все происходит быстро и будто во сне: мальчик летит на горячую землю, не издав ни звука, а колотящееся сердце Митяя съеживается, словно наколовшись на острую иглу цветущего анцистрокактуса, и лопается, заливая все тело свинцом. Еще минуту Митяй стоит разинув рот, вглядываясь в поднявшуюся пыль и слушая гулкое эхо падения, – он надеется, что малыш сейчас же поднимется, засмеется, отряхнет с себя грязь и побежит домой. Но Максим лежит неподвижно. Еле передвигая тяжелые, уже не от спиртного, а от пережитого ужаса ноги, трясущимися руками Митяй, насколько это в его силах, аккуратно поднимает малыша и несет обратно.

Хотя куда обратно? Домой? К матери? Куда? Митяй в этот миг плохо понимает, что происходит, но ноги тащат его к подъезду дома. Какая-то бабка вопит, первой заметив Митяя и маленького Максима, голова которого похожа на кровавый мяч, а ручки и ножки, обмякнув, безжизненно болтаются в воздухе. Как-то отдаленно слышатся Митяю возгласы женщин, выбегающих на улицу, они кажутся на порядок тише, чем стук его сердца, которое хочет вытеснить своим эхом барабанные перепонки, выдавить их, оглушить.

Кто-то из толпы, вовремя догадавшись, звонит в скорую. Автомобиль реанимации приезжает только через час: серышевская больница – единственная на весь район. Целый час безвозвратно утекает, стынет, ослабевает маленькая жизнь, но этого часа хватает, чтобы отыскать Оксану – мать Максима, которая оставила его одного дома, не думая, что он проснется и выберется из манежика, и которая, в отличие от подруги Тони, не пеклась о том, чтобы в квартире с маленьким ребенком были наглухо закрыты окна и балконная дверь.

Всю ночь ревела она в коридоре больницы, проклинала себя, проклинала Тоньку, мысленно тонула в вопросах «за что, почему, как теперь жить, как исправить случившееся». Наутро без сил сидела уже молча, безжизненно смотря опухшими глазами куда-то в сторону. В реанимацию ее пустили ближе к обеду. Мальчик был в коме. Медсестер не хватало, поэтому ватные турунды с отходящим через нос гноем и кровью Оксане поручили менять самостоятельно. И она меняла, меняла даже чаще, чем положено. Трясущимися горячими руками сжимала маленькие холодные пальчики сына и проглатывала душивший ее колкий комок горечи и обиды. Плакала, молилась, целовала обмякшие недвижимые ручонки и меняла ватные трубочки, наполняющиеся гноем. И словно целую вечность просила Бога, чтобы он не забирал ее сына, а услышал и пожалел их. Пожалел ее хоть раз. Но ни Бог, ни кто-то другой не услышал. Ужасный день длился целую вечность. Всего лишь один день. Полуразвалившиеся, покрытые плесенью стены больницы, местами оббитые клеенкой окна, где не хватало стекол, напрочь гасили мысли о надежде на светлое и победное, высасывали силы и любые признаки веры из сердца. Под вечер гордая гусыня Оксана заклевала носом, обмякла, утихла и незаметно уронила тяжелую голову на грудь, так и не выпустив из рук холодную ладошку сына. А гной, наполнив тугую вату, начал скапливаться в мозге.

Если бы она не пошла помогать подруге, если бы закрывала балконную дверь, если бы не привыкла оставлять ребенка без присмотра, если бы пьяный Митяй не был пьяным и успел бы подняться на этаж, если бы скорая ехала быстрей, если бы поселковая больница не загибалась от бедности и если бы сама Оксана не уснула… Тысяча едких «если бы» кружилась в голове, когда она пыталась отыскать ответ, кто виноват, и принять эту новость: «Максим умер».

Глава 8. Внучка Ковбоя

Тоня намывает пол, старательно протирает от сажи подоконники и готовит еду. Ждет нашего возвращения из больницы. Хотя в иной раз Тоня бы так не суетилась и сейчас, наверное, сидела бы на кресле-кровати в центре зала, вязала очередную партию теплых цветастых носков, стуча металлическими спицами и шепча под нос количество и название петель: «…два, четыре, шесть, восемь… лицевая, изнаночная, лицевая, изнаночная…» Но не в минуты тревоги. Уборка помогает ей заглушить кошмар произошедшего. В голове все еще маячит перекошенное горем лицо плачущей навзрыд, заламывающей руки и кричащей Оксаны: «Будь ты проклята… все же из-за тебя, все из-за тебя… Будь ты проклята! Ты и твои обои… если б не ты… Черт тебя притащил!»

Устав до боли в теле, Тоня опускается на табуретку. Скрючившись, словно брошенная на полку марионетка. Обмякшая, ослабленная, утомленная и опечаленная. Глубоко, горестно и тяжко Тоня вздыхает. Влажная тряпка выскальзывает из обессилевших рук на пол. Ей хочется зарыдать, закричать. Хочется, чтобы кто-то выслушал и обнял. Но Тоня безмолвна. Она никогда не показывает слез и не рассказывает о своих переживаниях.

Последний раз Тоня плакала еще подростком, той весной ей едва исполнилось пятнадцать. Впору было радоваться окончанию экзаменов, красивенькой золотой медали на выглаженной атласной ленточке, мечтам о предстоящей взрослой жизни. Смерть матери обрушилась на нее, безжалостно перечеркнув надежды. Тогда Тоня отчаянно долго предавалась горю. Плакала, пытаясь принять и поверить. Выла, ревела, когда вокруг чужие и расторопные лица суетились с похоронами. Рыдала, когда смотрела на черно-белый портрет в рамочке. Всхлипывала, вытирая слезы с распухшего лица, когда шла по рыхлой глинистой тропе между могилами. Опустив голову, невольно наблюдала, как грязные тяжелые комья липнут к ее лакированным туфелькам. А когда кинула горсть земли в яму, что с чавканьем поглощала гроб, бессовестно проглатывая тело ее единственного родного человека, слезы высохли, отступили, отпустили Тоню. Будто кладбищенские суглинки разорили, опустошили душу, без остатка утянули с собой на дно и ее боль, и всю ее слабость.

Тоне хотелось зарыдать. Хотелось выплеснуть наружу колкие слова, обиду и обжигающую несправедливость, но она не могла. Слезы будто застряли острой костью, впились в горло и не знали, как вырваться. Да и кому она имела право рассказывать и жаловаться? Если подумать, присмотреться, окружающие Тоню люди были по-своему несчастны, и каждый из них хранил свое горе глубоко внутри, словно непреложную тайну.

А сама она не решилась переступить ту незримую черту, что пролегала между ней и близкими и из-за которой те самые близкие уже