Дитя леса - Мария Аксенова

районных активиста, имея нужную машину и не имея профессии, придумали себе неплохую работенку. Специальной остановки для нас, сельских, не имелось, но людей автобусы ожидали неизменно с торца большого кирпичного дома, в закутке, у подвальчика. Крашеные и выметенные ступени подвала вели глубоко вниз, где укрывался неизвестно от кого и зачем китайский рынок.

На рынке продавали тряпки, как называла их баба. Заваленные вещами прилавки напоминали мусорные кучи, в которых копошится бродячая свора в поисках съестного. Мне не нравилось ездить на рынок. Если бы баба разрешала выбрать одежду самостоятельно, наверное, я бы полюбила его. Но пестрые цветастые блузки и сарафаны с ажурными юбками в пол примерять мне не доводилось – мы покупали нужное и то, что было мне к лицу, по мнению бабы и продавцов. А эти хитрые лицемеры хвалили всякую бесформенную ерунду. В такие моменты баба пела с ними в одной тональности. И ничего страшного, что великовато, зато на вырост. Закатаем пока, так походишь, а в следующем году рукава опустим. За лето быстро подрастешь. Куда потом маленькое девать?

Но росла я плохо, и вещи так и подворачивались, наживлялись ниткой сбоку, подвязывались резинкой, чтобы было не так заметно. И только индейский роуч был мне впору, будто он – единственная годная для меня вещь в этой жизни.

У рынка мы сворачиваем. Я гадаю, куда же направляемся, но бабу вопросами не беспокою – так интереснее. Огромный глоток воздуха застревает в груди, от радости я чуть не подпрыгиваю на месте! Перед нами предстают ступени книжного магазина, широко раскинувшегося в стороны своими стеклянными витринами.

– Пойдем, раз уж мы в городе. К школе заодно тетрадки, ручки тебе купим. Палочки счетные не забыть бы.

Пока баба возится у лотков с тетрадями и прописями, я вдыхаю пряный и тонкий аромат новых книг, листаю их шелестящие белоснежные страницы, удивляюсь яркости иллюстраций: ну что за сказка, дивное место! Мне хочется прочесть каждую книгу. Хочется всякий томик подержать и потрогать. Слушать и вдыхать. Рассматривать бесконечные рисунки. И говорить! Говорить этим книгам, какие они красивые!

Книги у нас дома другие. Родные, уютные, привычные даже. Ничуть не хуже новеньких магазинных. Но вот запах пожелтевших страниц напоминает что-то сырое и пыльное, рисунки встречаются реже, уставшие обложки – мятые, порой в пятнах и заломах, не блестят и не скрипят в руках.

– Давай вот эту возьмем, – баба, которая уже держит в одной руке худую стопку тетрадей, заметив мой интерес, хватает что-то с полочки сказок. Книжка недорогая, и потому картинок в ней не имеется. Но обложка! Яркая, ядовито-розовая, с криво нарисованными медвежатами, парящими на белом перышке, – мечта девчонок, влюбленных в принцесс и Барби, думаю я. «Мишки Гамми и волшебные вещи», – баба произносит название вслух, потом читает коротенькое описание на обратной стороне книги, будто оно играет роль. Из-за своей цены книга уже годна, по ее меркам.

– Издано в девяносто пятом году. Тебе тогда четыре года было… или нет, уже пять, наверное. А скоро восемь исполнится. Нет, точно четыре было. Летит же время…

Скоро – это осенью, в ноябре. Баба говорит: когда я родилась, пошел снег. Но снег в наших краях случается и в октябре, и даже в сентябре. Однажды и в июне выпал. Поэтому я совсем не понимаю упоминания этого погодного момента и связи его с моим рождением. Но в предложенную книгу решительно вцепляюсь, пока баба не передумала и не пообещала купить ее в следующий раз. «А что, если в другой раз приедем и всенепременно найдем что-то лучше, интереснее, может, и с картинками… Но только потом, не сегодня, ладно?» – заученные и отрепетированные бабины обещания, ее добрые заготовки на те случаи, когда мы проходили мимо прилавков с игрушками, платьями и книгами.

На кассе миловидная женщина, хмыкнув и покрутив в руках нашу книгу, спрашивает, не хотим ли мы забрать еще одну – их две осталось по сниженной цене. А вторая даже дешевле, почти даром, потому что страница порвана. И достает из-под прилавка скромный сборник «Про Веру и Анфису». С обложки книжицы улыбается тоненькая девочка в малиновом сарафане и с пышными бантами на голове, а рядом, точно ее неуемная сестрица, свисает с нарисованной люстры смешная обезьянка.

Книги куплены. Тетрадки, ручки и ластик имеются. В придачу досталась жевательная резинка. Перекатив звучные деревянные косточки на счетах, продавщица хитро заявляет, что мелочи нет, и выдает сдачу жвачкой, а в довесок картонную фишку с Дональдом Даком и маленькое серебристое колечко в виде спиральки. Я радуюсь, а баба вздыхает и причитает, что продавщицы в городе – сплошь брехуньи. Одни жалобы сменяются другими, и баба плачется уже на усталость и боль в ногах. Ноги у нее отекают и болят всегда. Раздутые, с красными бляшками и синими паутинками нездоровых выпирающих вен. Баба застудила их в детстве, упав в ледяную криницу. Чудом тогда выбралась из бурлящих вод, а сапоги не спасла, так и шла в мороз босая. Оттого больная вся и несчастная.

Мои ноги тощие как спички. Но они не болят и не устают, и поэтому я скачу то на одной, то на другой. Не могу без дела стоять и ждать автобус. Черчу на пыльной тропе квадраты-классики и ловко преодолеваю клетку за клеткой. Баба ворчит: «Хватит поднимать пыль, постой спокойно, тебе же прыгать нельзя, а ты скачешь, как коза горная».

Прыгать и бегать нельзя – добрый доктор запретил из-за операции. Но ведь я же не глазами прыгаю, а ногами. Странные эти взрослые. Но после бабиных метких замечаний прыгать я все-таки больше не решаюсь. Ожидание сельского автобуса похоже на пытку. Он ходит не по расписанию, а по наполнению. Пока на каждом сиденье не расположится пассажир, автобус не тронется с места. И даже если простоит час или два. Ехать впустую невыгодно, до города семь километров. Чего зря бензин тратить да и машину лишний раз гонять, вечно объясняет водитель негодующим пассажирам, опаздывающим куда-нибудь на работу. А вот если набьются люди поутру, как селедки в бочке, кто на руки сядет, кто, изогнувшись, приткнется в проходе, вот то добрая поездка выйдет, удачная!

Удачная поездка для водителя, не для нас. Когда людей на остановке оказывается больше, чем полагается, начинается давка. Каждый пытается влезть и занять местечко получше, кому-то приходится присесть прямо на пол на корточках, кто-то пихает уже сидящих, чтобы приткнуться хоть сбоку, третьим на сиденье. Я устраиваюсь у бабы на коленях. Она передает деньги за проезд. Только за одного человека. Водитель возмущается, но бабу не сломить, она знает, что ответить этаким хапугам. Водитель фыркает, но на споры время не тратит, в сердцах выплевывает смачный мат куда-то в окно и заводит мотор. Мы едем домой, заплатив только за один билет.

У подъезда на велосипеде нас встречает дед. Или это мы его встречаем. Или все вместе мы случайно встречаемся здесь.

– О, а ты уже куда намылился? – удивленно спрашивает баба, но ответа получить не успевает. – Небось вдатый, – бурчит она.

– О! Мартышка и очко! – громко чеканит дед, смотря на бабу, которая снимает свои широкие окуляры и, дыхнув на толстые стекла, протирает их подолом кофты. Баба привыкла к его шуткам, и все привыкли. Хотя мне порой видится, у бабы на эти шутки уже аллергия, будто нервный зуд при цветущей полыни.

– Деда, привет! А покатаешь? – Радостно тяну руки к велосипеду, жму звонок, открываю защелку кожаных карманов, привязанных к раме, – бесцеремонно изучаю содержимое, как будто это я туда положила тонкие гаечные ключики, отвертку и моток провода.

– Конечно, покатаю. Бери билет.

– Но у меня же денег нет, ты чего?

– А без денег никак! На что я бензин куплю?

– Да это же велосипед, зачем ему бензин?! Вот, держи, столько хватит? – Мигом сорвав широкие листья подорожника, сую их деду.

– Маловато будет. – Он потирает усы, важно расчесывает их пухлыми пальцами с грязными широкими ногтями. – Ладно, садись. Должна будешь.

– Да я заплачу, обещаю, деда! Лопухов потом тебе нарву!

– Обещать мне не надо – обещанного три года ждут.

Дед говорит сердито, важно, а на деле выходит смешно и задорно. Шутки его не каждый сразу поймет