Дитя леса - Мария Аксенова

речушка Пересыпка с песчаным бережком и живописными островками из камышей. Дальше начинается село Бочкаревка, за ним – большая и опасная река Томь, которая имеет дурную славу за ненасытное второе дно и каждое лето уносит своим течением жизни непослушных детей и неосторожных пьяниц. Если отправиться далеко назад, туда, где заканчивается новенький кирпичный район, то постепенно окажешься в другом селе – Красная Поляна. В нем живет бабушкина подруга – повариха тетя Света, с которой она работала на комплексе. У тети Светы во дворе растут вкусные сливы, а в нашем огороде сливы червивые, мелкие, такие и на варенье не сгодятся.

Я бы предпочла правую сторону – лес, единственное место, где мне интересно и радостно. И дед говорит, что в лесу оживляешься, подпитываешься, чувствуешь себя его дитем. А еще учит, что если лес затихает, то бойся дикого зверя, смотри в оба. Но мне не страшно. Я замираю вместе с лесом, вместе с его переменчивым шепотом, вместе с ветерком, играющим в травах и ветках, вместе с жужжанием, стрекотом и редким перекликом кукушки. Вижу, как в воцарившейся на мгновение тишине снуют торопливо боязливые бурундучки. Вот бы поймать одного! Но этих юрких сорванцов не догнать, сколько ни пытайся! Шелестит в разнотравье ветерок, и шуршит чья-то быстрая поступь, еле слышная, неуловимая, заплетенная в шепот леса. Трещит сухая переломившаяся веточка под весом чьих-то лап. Лисица. Сытые бока виляют влево-вправо, грязно-бурая скомканная шерсть покрыта цепкими пузатыми репьями, голова прижата книзу, и сама всем телом едва не припадает к земле, опасаясь, чтобы украденная ею добыча не приглянулась другому зверью, – не сравнить с той лисицей из сказок или басен Крылова. Эта, настоящая, лиса – дикая, не мягка на повадки, не чурается непроходимых лесных троп, отнимающих красоту ее шерсти. Она крадет подстреленных фазанов из-под носа нерасторопных собак охотников, а не подстерегает нарядную птицу, чтобы завлечь ее хитростью. Зато сыта, а местные охотники хуже диких зверей – законы им не писаны, и нет ни стыда ни совести: сезон звероловства или не сезон – все равно некому проверять в богом забытом крошечном селе.

Дед крутит педали резво, проворно, не устает, и велосипед летит, несется, разрезая пространство. И оттого внутри все сжимается, съеживается в крошечный комок. Я смотрю вниз, на мельтешащий под нами асфальт. Смотрю направо, на проносящуюся лихо сопку. Держусь крепко-крепко, обхватив сзади дедову спину и бока.

Слышу, как громко стучит пульс в висках, вторя лошадиному топоту. Дедов конь под нами старый, своенравный, но сильный и по скорости не уступит и молодому резвому скакуну. Пыль поднимается за нами завивающимся шлейфом. Вот уже сзади слышны свист стрел и устрашающие вопли приближающегося племени. Я оглядываюсь. Из запыленного воздуха вырывается племя врага – шауни. В последнее время они были нашей главной опасностью. Шауни безжалостно жгли деревни наших чероки, нападали исподтишка, захватывали слабых в рабство, а потом требовали отдать им взамен лучших молодых лошадей, луки и стрелы, выделку и наши редкие украшения. И вот они догоняют нас с дедом, несутся, не чувствуя страха, уверенные в своей очередной победе.

– Гони! Гони, Тохопка[8], давай! – кричит дед, пришпоривая коня и пуще встряхивая поводья.

Я оборачиваюсь, смотрю в лицо страху. Линейка первых сильнейших воинов-наездников рассыпается в стороны, освободив путь, – вожак вырывается вперед. Под ним не лошадь, нет. Сильнейший смог приручить зверя куда серьезней и злей. Вот же бесово отродье! Черный, как остывшая зола, клыкастый гепард несет на своей спине гордого Текумсе[9] – их вожака.

– Деда, мы пропали! – Прижимаюсь к большой дедовой спине и закрываю глаза. Безоружные, да и старый могучий скакун не сравнится с мощью самого быстрого из всех хищников на земле…

Одна из метких стрел шауни с блестящим наконечником проносится у меня над ухом, задевая прядку волос. Я успеваю открыть глаза и моргнуть, рассмотрев движение тонкого оружия, выточенного из кости убитого зверя. Время словно нарочно замедляется, пока стрела, перекручиваясь, устремляется вперед. Мимо, чуть касаясь, словно бабочка тонким крылом. Я замечаю, что древко стрелы крест-накрест перемотано узором ярко-красной нитью – так помечают смертоносные стрелы. Их наконечник смазывается соком манцинеллового дерева – одного из самых ядовитых в мире.

Стрелки шауни хорошо знают свое дело. Невероятное везение, что стрела пролетела мимо, или же хитрый ход атакующего?

Дедов конь словно раздувается, увеличивается в размерах, несется, разгоряченный, быстрее самого ветра, с ревом и воем, словно шальной состав по рельсам. И вдруг останавливается как вкопанный. Мы чуть не слетаем с его спины, а безжалостные тени шауни проносятся вперед – мимо нас и сквозь нас, всей своей громкой, возникшей из ниоткуда грозовой тучей. Проносятся, ударяются о наши спины, друг о друга, скручиваются густой дымкой безжизненного видения и рассеиваются прочь.

– Приехали!..

Я еще чувствую на своем плече касание стрелы меткого противника.

– Слезай, – дед прислоняет велосипед к торчащей из земли трубе, достает из нагрудного кармана пачку «Беломорканала», встряхивает, постукивает ею о ладонь, потом вытаскивает папироску и то же самое проделывает с ней, сбивая налипший табак. Закуривает.

– Вон тот дом видишь? – указывает загорелыми ладонями. – Там Путишиха живет. Пойди спроси: к первому сентября цветы будут у нее? Скажи, чтоб оставила тебе гладиолусы, – я фазана дам.

– Ага, – ловко спрыгиваю с багажника велосипеда на пыльную землю. – А как ее зовут?

Ну не называть же чужую женщину Путишихой. Хотя так ее все и кличут. Все – это, естественно, баба, дед и Тоня с Ромой. И называют не в разговоре, а когда пересказывают друг другу сельские события.

– Галька, – дед выпускает кудрявое облачко дыма в сторону. – «Тетя Галя» скажи.

– Ага, поняла. А чего ты сам не пойдешь? А то я боюсь.

– Цветы тебе или мне нужны?

– Мне.

– Ну так шуруй!

– Ладно…

Бегу что есть силы к высокому забору из тонких прутьев со вставками-узорами в форме металлических павлинов. За павлинами тянутся розы и рамки из больших и маленьких завитков. Забор превращает территорию в кладбище, поскольку и сам он похож на оградку.

На кладбище я бывала, когда хоронили сельчан, когда хоронили прадеда Ваню. И каждой весной на родительский день. Баба называет этот день Радуница и говорит, что в Радуницу нельзя грустить. А мы с Ванькой и не грустим. Пока взрослые заняты, упускают нас из виду, мы тайком собираем сладости, разложенные на могилках. Серышевское кладбище большое, как лес, в нем так же легко заблудиться и сгинуть. Мы были пронырливыми и внимательными, заплутать – не про нас. Возвращались с полными карманами конфет, печенья и крашеных яиц. Ваньке в такие поездки надевали кофту с большой выемкой на спине – выемка была похожа на рюкзачок, с красивой кнопкой, на которую он застегивался. В карман-рюкзачок помещались и ириски, и карамельки, и квадратные печенья, припудренные мелким сахаром. А я радовалась редким «Ананасным» – то ли конфета, то ли вафля, покрытая тонким слоем шоколада, – вот то находка!

За крашеным забором Путишихи строгими рядочками красуются невысокие вишневые кустики. Веточки их плотно усыпаны крупными бордовыми ягодами, провисли под тяжестью спелых плодов, наклонились. Баба на огороде с трудом взрастила одно вишневое дерево, да и то паразит пилильщик одолевает. А кустовая вишня и вовсе не водится. А тут ее целый палисадник. Баба сейчас заметила бы: «Что-то знает она, эта Путишиха», – что означало бы: тетка эта непростая, колдует, заговоры разные шепчет над урожаем, иначе откуда у нее все так цветет и богатеет на земле. Ну не может столько хорошего плодоносить в одном дворе разом!

– Чего там высматриваешь? – Женщина в цветастом халате выходит на крыльцо с тазиком в руках. Ставит таз на скамейку, достает из него постиранное белье, с усилием встряхивает и развешивает на длинных веревках, протянутых между кривыми деревянными столбами.

– Ничего я не высматриваю, – испуганно бурчу себе под нос и отлипаю от прутьев забора. – Это вы тетя Галя?

– Ну я, – женщина стряхивает очередную льняную простыню и закрепляет на сушилке деревянными прищепками.

– Я про цветы хотела спросить.

Она смотрит на меня из-за простыни, с которой капает вода, а я подмечаю, что крючковатый нос и жирная бородавка над губой и впрямь ведьме