Дитя леса - Мария Аксенова

себя: не отдерни я руки, мы бы удержали крышку дивана. Да и кто просил меня их доставать – позвали бы, подождали, и они бы сами к нам вылезли. Баба, подтверждая мои грустные раздумья и переживания, говорила моими же словами. И в этом я была виновата.

Этой ночью Ромка на работе, на смене. Он работает в котельной главным кочегаром. Главным его сделали потому, что среди всех кочегаров он единственный, кто не пьет. Наверное, Тонька гордится своим мужем, потому что в Томском одни пьяницы.

Пока мы обустраивали новое жилище для жабы, за окном стемнело. Баба отправилась на работу, дед – в сарай, а потом к Ляпате, а я лежала на мягкой перине под одеялом. Кутаюсь в теплое одеяло даже летом, потому что мерзну в любую погоду. Порой я укрываюсь им с головой, когда чувствую, что вот-вот появятся откуда-то из-под кровати все мои чудовища. Укрываюсь и жду, когда засну, как учила баба. А страшно мне каждую ночь. Мне снятся плохие сны, которые мучат и беспокоят. Они похожи на те жуткие сказки из толстой книги братьев Гримм, похожи на ее рисунки и сюжеты. А еще я боюсь, что придет домовой. Я пока его не видела, но баба повторяла, что он опасный. Домовой приходит каждую ночь, пока я сплю: стягивает одеяло и носки с ног, бросает их в угол у кровати. Утром, надевая носки обратно и слушая, как баба в очередной раз ругает домового, я переживаю, не придет ли ему в голову мысль схватить меня за ногу и утащить в свой темный мир.

Будь у меня лук, как у настоящих индейцев, я бы брала его с собой, прятала под подушку, и домовой мне не был бы страшен. Когда-нибудь я раздобуду и лук, и скалу, по которой стану карабкаться вверх ради всех несчастных и погибающих от жажды, во имя их спасения, – я верю. И если бы не наступила ночь, поручившая хранить тишину, я бы издала свой призывный клич. А пока закрываю глаза и представляю, как мое племя стреляет из луков, громко улюлюкает и свистит, загоняя быстроногую лань в капкан, чтобы завтра устроить пир в честь моего возвращения. Ненадолго открыв глаза, я проверяю, не сдвинулась ли с места та страшная тень в углу: днем угол прятался за большим цветком в медном бочонке, а ночью в нем сидел кто-то дикий, голодный и агрессивный – мне чудилось, что это гном. Каждую ночь он приходит и наблюдает, как я засыпаю, чего-то ждет. Закрыв глаза, я возвращаюсь к племени, а через мгновение открываю – неспокойно, лучше быть настороже, гном все еще сидит в комнате.

Глава 4. Бестолочь

Реальность была страшнее. Очутись рядом чероки, покоряющие горы, равнины и лесные чащобы, соседствующие с народом чокто, повидавшие и стрелы врагов, и острые клыки яростного зверя, они не смогли бы скрыть страх и тревогу в моем мире. Но как спасение или укрытие – они были у меня. Приходили в нужный момент. Погружали в забытье и прятали. Точнее, все происходящее было моей неуемной фантазией, воображением – но оно работало. Игра вовремя впускала, помогая погрузиться в бесхитростную выдумку и отбиться от плохого. Индейцы чероки спасали меня, а я спасала их.

Уснуть мне не удается. Жаба шуршит в своей клетке, гном глазеет из темноты, индейцы давно расправились с ланью и успели загнать пяток косматых медведей в капканы, а сна ни в одном глазу. Все из-за того, что давно хочется в туалет. Живот начал ныть. Но идти страшно. Хоть я и вождь племени, но не бросаться же в лапы опасности без лука и стрел.

Во всем виноваты больные почки – из-за них я все время бегаю в туалет. Врачи во время редких поездок к ним прописывали какие-то лекарства, но баба не спешила в аптеку. Дома она подолгу перечитывала эти длинные списки, бурчала что-то под нос, ругала врачей. Говорила, что у них, прохвостов, только одна цель – хотят деньги с нас вытянуть, а лечить и не собираются. Баба умная, она не покупала лекарств, она знала нужные травы и запаривала их в горшке крутым кипятком, и я подолгу сидела так и парила то самое больное место, что связано с почками и заставляет меня бегать в туалет чаще необходимого. Часто размышляю над тем, почему эти паровые ванны мне не помогали. Наверное, я как-то неправильно сидела. Честно сказать, в этих утомительных процедурах я видела одно: они обжигали мой худой зад и заставляли потеть. Сомневаюсь, что такие горшечные бани спасали мои больные почки. Но баба говорила: так надо, а иначе в который раз придется вызывать скорую.

Скорая к нам с бабой приезжала частенько. Потом мы подолгу лежали в больнице, и баба причитала, что я ей уже надоела со своими болезнями, а потом мы ездили к «бабке» – это такая старая женщина, которая жила далеко-далеко, в другом селе, и умела колдовать. Она брала куриное яйцо и катала его у меня по голове, что-то нашептывая. Катала обязательно по часовой стрелке (и об этом говорила вслух, чтобы мы знали или вспомнили ее инструкции). Потом трижды плевала в угол и разбивала яйцо в стакан с водой. Они с бабой глубокомысленно рассматривали что-то в узорах яичной слизи, а мне ее не показывали. Тревожно обсуждали между собой: «Вон, видишь! Угу! Вот оно выходит! Черное какое! Точно порча на ней! Порча и сглаз! За один сеанс не снять, я сразу говорила, но с этого дня должно полегче быть! Вылечим, куда деваться, вылечим! Я тебе еще травки дам, будешь ей запаривать, и все пройдет. Потом еще приедешь».

По сложившейся для этих обрядов традиции мы оставляли на пороге сумку с крупами, овощами и хлебом – плату за снятие порчи, благодарность за целебный дар. Потом ехали домой, конечно, уже без порчи. Баба, радостная после этих поездок, окрыленная, рассказывала всем, что бабка помогла. Но проходила недолгая пара недель – и боль накатывала с новой силой, будто и не было травных отваров и волшебных снадобий. Я падала на пол, сжималась в калачик от боли, и баба бежала вызывать скорую…

Терпеть больше нет мочи. Я резко сдергиваю с себя одеяло и стрелой лечу в туалет. Бегу быстро, чтобы гном не кинулся и не схватил за ногу. Но тени остаются на своих местах и не думают направляться в мою сторону.

Пробегая мимо кухни, замечаю, что взрослые не выключили свет.

– Опять забыли, – шепчу я сердито, – баба не любит, когда свет зазря горит. Потом за него лишнего платить придется.

Справив дело, я, как ежечасно делает сама баба, тревожась за экономию электричества, спешу взглянуть на счетчик в прихожей – она и мне велит посматривать. Люблю наблюдать, как крутится в нем магнитное колесико: медленно, вывинчиваясь одним боком чуть вперед, а потом уходя назад и с новым витком все повторяя, будто сплюснуто в овал. Колесико крутится чуть быстрее, чем положено, по бабиным меркам. И я бегу на кухню выключать свет. Подставляю стул к стене, но странный булькающий звук меня останавливает. Я, не раздумывая, перетаскиваю стул от стены к холодильнику, забираюсь на него и, вытянувшись на носочках, заглядываю наверх, где хранятся какие-то журналы, коробка с формочками для печенья и пыль. На пыльную вершину холодильника принято ставить и большую банку с вьюнами, которых дед через раз приносит с рыбалки. Но в эту ночь на труднодосягаемой холодильной верхушке стоят не вьюны. Дед забыл про кипятильник в маленькой баночке, и вода в ней кипит, бурлит, хлюпает вокруг. Как выключать прибор, я не знаю, но надо что-то делать, иначе случится пожар.

Я слезаю и убираю невысокий деревянный стул, который баба усердно красит голубой краской, чтобы он имел приличный вид. Вместо него подкатываю другой – тяжелый, металлический, который смастерил дед. Дедов стул мне поднять не под силу, но у него имеются колесики, и катается он получше всех железных гоночных машинок с заводным ключиком, что живут в коллекции брата. Стул высокий, на него за ужинами и обедами сажают Ваньку, чтобы он сидел повыше и поближе к столу, иначе не достанет. Иногда и мне разрешают так обедать. Но я веду себя