Дитя леса - Мария Аксенова

вдруг помогает одержать победу в незримой битве. Гайашконс встает и уходит, остается лишь ее верная спутница – пантера. Я ласково глажу большую голову громадной полуспящей кошки, потом сворачиваюсь рядом с ней маленьким, беззащитным котенком, поджав под себя ноги, и, уткнувшись в ее теплый бок, засыпаю.

Первые школьные месяцы тянулись мучительно долго. Учиться оказалось так неинтересно: я уже умела читать и считать, но на уроках мы начали изучать все заново, с гласных букв. И когда наша учительница Валентина Егоровна показывала своей красивой деревянной указкой красные буковки на большом плакате, весь класс нестройным хором мычал невпопад, а я впадала в уныние. Хотелось сбежать, только бы не слушать этот пчелиный рой, который тысячу раз повторял протяжно и вымученно: «А-а-а, я-я-я, о-о-о, е-е-е, у-у-у, ю-ю-ю…» – при этом интонация каждый раз делала попытку взлета на первой гласной, а на второй падала в самую бездну, тоскливо допевая звук.

Валентина Егоровна то хвалила меня за красиво написанные буковки и циферки в тетради, за прочитанные легкие слова на ее табличках, то ругала. Ругала и писала замечания в дневник за то, что качаюсь на стуле, разговариваю на уроке, читаю под партой библиотечную книгу, вместо того чтобы слушать учителя. Я мешала всем и отвлекала целый класс. Казалось, что весь жужжащий, спотыкающийся хор детских голосов был одним сплошным диссонансом только из-за меня.

Я оживала и становилась той самой впитывающей в себя знания губкой, о которой все твердила Валентина Егоровна, лишь в двух случаях. Первый – когда к нам на урок приходила со старым баяном в руках Тамара Иосифовна. Она вела музыку и знакомила нас с тем, что называют пением по нотам и постановкой голоса. А второй – когда я случайно на первом этаже школы прочла объявление о том, что в школьную газету нужны активные ребята с безграничной фантазией. Школьную газету вела одна из учителей литературы старших классов – Юлия Германовна. Она была некрасивой, бесформенной, пышной женщиной в больших коричневых очках с толстыми стеклами, но какой звонкий и добрый у нее оказался голос! Какая же яркая и сияющая улыбка озаряла ее лицо, а с ним заодно – весь кабинет литературы и всех нас в нем, принесших свою безграничную фантазию, как было указано в объявлении. Первоклашек в школьные журналисты они не брали, но Юлия Германовна предложила мне пока посидеть и послушать их заседания. И я ходила каждые среду и пятницу, не пропуская ни одного собрания. Сидела тише воды ниже травы, как мечтала бы Валентина Егоровна на ее уроках. Я слушала и попутно придумывала, а что бы такого могла сочинить сама. И наконец мне пришла идея написать сказку. Сначала – о лесе: о моих любимых тропках и зверье. Потом – сказку о птицах, о целом фазаньем царстве. А потом я так втянулась, что не могла дождаться, когда же кончатся уроки, чтобы скорее бежать домой и писать новые сказочные истории в тонких тетрадях.

Однажды я воодушевленно ворвалась на очередное собрание «газетчиков» и вручила Юлии Германовне две свои тетради. Она быстро пробежалась глазами по первым страницам, кое-где почему-то засмеялась. Я следила, как шевелятся беззвучно ее губы. Юлия Германовна не дочитала мои сказки, но попросила оставить тетрадки ей до следующей встречи. В ожидании я была как на иголках, переживала: а вдруг она потеряет мои бесценные записи, а вдруг забудет их или случайно спутает и вложит в стопку с тетрадями для проверки… Но она не забыла и на следующем заседании разбирала при всех мои сказки – рассказывала, где хороший момент, а что она бы изменила. Местами было смешно, всем, кроме меня, – мне становилось стыдно за ошибки. Лицо и уши горели, и хотелось смотреть в пол. А местами я даже начинала гордиться собой.

Школьная газета состояла всего из четырех альбомных листов и печаталась на старом принтере, стоявшем в учительской. Мне показалось, что прошла вечность, пока в ней появилась моя небольшая сказка. Скромная по размеру и жестоко исправленная Юлией Германовной, но напечатанная. Я принесла газету домой, и баба сказала: «Какая молодец, иди, поцелую тебя». И я поняла, что сказки – путь к чему-то хорошему в моей жизни. Если не к школьной славе, то к родительской любви – точно. И тогда я написала сказку о нас с бабой и немного о деде. Написала целую мечту, где вырастаю, становлюсь сказочницей и даже держу в руках собственную книгу с множеством цветных ярких картинок. И псевдоним себе придумала – Маша Непушкина, в честь моего любимого сказочника – Пушкина. Как же мне нравилась та большая книга его рифмованных сказок, что баба принесла из садика! Книга старенькая и без обложки, но Царевна-лебедь с лучистой звездочкой во лбу и сияющим месяцем в косе, с точеной фигуркой и в платье до самой земли – нет никого красивей нее! Хорошо, если бы меня тоже назвали Сашей, но что уж досталось, то досталось – имя не выбирают. И я представляла, что в будущем мои сказочные выдумки также полюбятся всеми вокруг, и от этой любви даже решат переименовать Томское в мою честь. И тогда наше село станет частью сказки… А в этой доброй выдумке заживем мы: я, баба и дед. Но не так, как в жизни, а ладно, весело и с чудесами. И почему-то внутри у меня появилось такое радостное и восторженное чувство, будто бы жизнь изменилась.

А жизнь и впрямь стала другой…

– А где твоя мать? – скалясь, спрашивает пятиклассница Вика, поймав меня где-то на лестнице на перемене между нелюбимым уроком счета и любимым уроком музыки.

– Она живет в Серышево. А я – с бабушкой, так пока надо. А потом моя мама меня заберет, – выдаю я заученную фразу, как учила баба. Она наказывала, что отвечать надо так, переспрашивала, запомнила ли я, а я не понимала, кто и зачем будет интересоваться такой ерундой.

– Ты с ней часто встречаешься?

– Нет. Еще не виделась.

– Вот же свинья твоя мамаша, правда?! Бросила тебя и не звонит, не приезжает…

Внутри у меня что-то резко и больно начинает колоть, а потом разливается жаром, мешая вдохнуть. Лицо горит, как от пощечины. А ноги с трудом передвигаются и не хотят подчиняться.

Вика бежит вверх по лестнице, туда, где находятся кабинеты старшеклассников, а я медленно спускаюсь по ступенькам в подвальный закуток, где обучается наш единственный начальный класс. Не знаю, зачем она это спросила и зачем обрушила на меня тот ответ… А что, если вся школа мусолит эту новость о девочке-первоклашке, живущей с одинокой больной бабушкой? Да еще к ним ходит дед, с которым баба вроде и не живет. Он рядится в ковбоя, имеет смешную кличку и пьет, словно жизни у него нет без этой самогонки.

Перешагнув три оставшиеся ступени, я останавливаюсь на секунду, а потом иду прочь. Иду и понимаю, что, оказывается, все виделось мне неправильно: словно я стою за стеклом, смотрю на мир и на себя со стороны и вот вдруг замечаю, что стекло мутное, грязное и плохо пропускает свет. Стекло врет – искажает картинку внешнего.

До меня медленно доносятся отголоски ответов: гулко, еле слышно, но уже настоящие. Мне вдруг становится ясно, почему в школе меня дразнят. Почему все их ядовитые мысли стали словно липкий снежный шар из одного только слова. Шар настигал меня ежедневно. А я отворачивалась, будто не про меня, будто шутка, и я тоже имею право смеяться. Кто-то раз назвал меня «сирота» (по-моему, это был Игорек), кто-то посмеялся, кто-то подхватил, и липкое слово звучало чаще, сильнее и острее. Поначалу я думала, что они забавляются, что не со зла, а теперь… вдруг поняла, почему меня дразнят, бьют, смеются, ставят подножки. Почему порой, поглядывая, шепчутся и хихикают. Почему одноклассница Тамара попросила ее пересадить – и теперь за партой я одна. Нет! Это не они глупые. Это я стою за стеклом.

А я и правда не понимала сначала, порой смеялась вместе с ними. Я тогда думала: они веселятся вместе со мной! Какая же дура бестолковая!

«…вот же свинья… бросила… бросила…» – эхом звенит в голове.

Дома, швырнув дерматиновый облезлый рюкзак с учебниками куда-то в угол прихожей, я запираюсь