Дитя леса - Мария Аксенова

подарок на парте. Кое-как одеваюсь уже прямо на улице: уродливый полушубок, который мне велик, бабины старые варежки – одна, второй в кармане нет, наверное, выпала, когда я бежала. И шапка. Эта ужасная шапка из лисьей шкурки. Баба сама мне ее сшила, а сзади украсила настоящим хвостом. «Такой шапки точно ни у кого нет!» – гордо подмечала она. А я ненавидела эту шапку по двум причинам: ее вязочки так жутко скрипели, что у меня сводило зубы; но вторая причина была нестерпимей – все, буквально все одноклассники и старшеклассники по пути в школу и обратно дергали меня за ненавистный лисий хвост, и мне казалось, что вместе с ним в очередной раз они оторвут мою голову.

Школа стала для меня настоящим ужасом. Воспитатели в детском саду обещали, что это дорога в новую жизнь, с новыми друзьями и радостными впечатлениями, которые будут объединять нас. А оказалось, что школа – это место, где такие, как я, должны учиться выживать, привыкать к одиночеству, боли и обидам. И молчать. Молчать потому, что никто не поверит. Мои жалобы бабе возвращались мне позором. Ей было проще разочаровываться во мне, говорить, якобы я настолько бестолковая, что не могу ни с кем подружиться, а если это и правда, то стыдно не уметь постоять за себя. А как за себя стоять, если ты одна, а их целый класс, целая школа?

– Наверное, вся в мать пошла – у той тоже не понять что в голове было… ветер один. Яблоко от яблони…

Я перестала рассказывать бабе о своей беде, и мы с ней почти не разговаривали. А дед теперь заходил редко. Пьяный и злой. Он недолго сидел на кухне, ругался матом на Худого, клянчил бабин самогон, а потом уходил к Ляпате.

Худой, по рассказу деда, продолжал угрожать ему или предлагал договориться мирным путем. Но дед не соглашался – не продавал наш скромный огородик с кособоким непутевым домиком.

– Тут уже дело чести, – рычал дед. – Пусть засунет себе эти десять тысяч знаешь куда? А дачу я не продам!..

– За десять тысяч пусть себе на кладбище место ищет, – ворчала баба, соглашаясь с дедом в том, что такая несправедливость никуда не годится. Да и сумма маловата.

– Ну ничего, – продолжал дед, – знаю я, как эту падлу проучить… Он думает, что победил, а хрен там! У меня все на мази! Вот подожди, подожди еще маленько…

Но дедовы угрозы и разговоры так и оставались лишь болтовней.

У них, у взрослых, были свои проблемы, а у меня – свои. Но, как говорила баба, мои проблемы и выеденного яйца не стоят.

И я запиралась после школы в ванной, выкручивала краны с водой, чтобы шум потока заглушал гулкое и окольцовывающее эхо звенящих слов. И я звала маму. Придумывала себе, что если бы она была рядом, то помогла бы мне. С ней, конечно, мы бы справились, проучили обидчиков. Я была уверена. Рыдала и мысленно звала ее. Терпела, видела, как мутное стекло-перегородка моего мира трескается, а осколки разлетаются и ранят. Сквозь образовавшиеся дырки в стекле становилось видно настоящую жизнь – реальность. Некрасивую, изогнутую, злую. И я не хотела смотреть на нее.

Бросила… бросила…

Сирота… сирота…

В каждой трещинке хрустела колкая правда. А в бабиных словах – нет. Они были как пустой звук.

Бросила… бросила…

Сирота… сирота…

Словно кто-то наступал тяжелым сапогом на уже битые стекла, и они издавали последний острый хруст. Говорили и звучали въедливо и четко – с пятки на носок – с первой буквы до последней.

Порой я замечала, что внутри меня что-то меняется. Или это я сама делалась чужой и себе, и всем этим людям вокруг? Жизнь стала невыносимой, одинокой, хотя, если бы разглядеть ее раньше, она всегда такой была… И не получалось понять: слово, которым меня называли, – я являлась им или стала в тот момент, когда оно прозвучало над моей головой? Сирота…

Глава 12. Вещий сон

Учебный год, перевернувший всю мою жизнь, наконец завершился. Мне удалось окончить его на пятерки. Кроме оценки за поведение. В этой строчке дневника, вопреки всем здравым смыслам и представлениям об отличниках, у меня красовалась фигуристая двойка. Но похвальную грамоту мне все равно вручили. Наверное, пожалели. А пятерки свои, я уверена, получила потому, что все время читала книжки или зубрила заданное. Я не гуляла на улице и ни с кем не общалась. Полностью погруженная в свое замкнутое пространство, находила спасение от тоски только в книгах.

Летние каникулы тянулись хоть и безрадостно, но спокойно. Ванька к нам не приходил. Ежедневная работа на огороде с бабой в палящее пекло выматывала меня так, словно старушка не она, а я. Книги, которые мне давали в библиотеке сельского Дома культуры, – единственное, что заставляло верить в чудо и помогало спрятаться от реальности. Хотя был еще телевизор, но, виделось нам, ненадолго. В последний месяц он часто ломался, и в один из вечеров дед сказал, что больше паять его не хочет, хватит. Мы с бабой могли остаться без кусочка своих миров: она – без передач об экстрасенсах, иллюзионистах и паранормальном, а я – без фильмов о приключениях, погонях, джунглях и необитаемых островах.

Тихое, неинтересное лето было отпечатком моей грусти. В лес мы почти не ходили, несколько раз с Ванькой убегали на Пересыпку. Днем в жару сельчане не купались, да мы и сами после такого отдыха еле плелись домой. Народ скапливался на Пересыпке ближе к вечеру, когда вода прогревалась, становилась как парное молоко. Да и жарка шашлыков на солнцепеке – плохая идея. Июль плавил и размягчал асфальт под ногами, а заодно делал нас выжатыми овощами. Август вслед за ним не внимал мольбам уставшей от солнца земли. Не слушал, что все вокруг усыхало и погибало в ожидании дождя.

В один из таких душных, изматывающих вечеров к нам домой врывается соседка с первого этажа – мать Игорька Моськина. Вся возбужденная, волосы торчат в разные стороны, дышит как загнанная лошадь и машет руками, обнажая большие полукружия пятен пота в подмышках.

– Тоня!.. Тоня!.. – писклявым голосом вопит она, закашлявшись.

Баба как раз варит на кухне кукурузу, которую мы не сажали. О появлении кукурузы дед ответил на свой лад: мол, где взял, там уже нет.

Я сижу в зале – по телевизору показывают фильмы про индейцев. Они гипнотизируют меня, засматриваясь и увлекаясь, я сижу с открытым ртом. Особенно когда ковбои устраивают жаркую драку в пабе и один вышвыривает другого вон. А потом начинается самое интересное: разойдясь на расстояние, они одним лишь взглядом оповещают друг друга о согласии на настоящую ковбойскую дуэль. Их сапоги со шпорами оставляют пыльные следы на мягком песке. Взгляды встречаются, ветер схватывает прядки волос, ощущается неизбежное, и смельчаки целятся друг в друга из револьверов, держа оружие в вытянутой руке. Ко всему напряжению присоединяется острая и липкая, как лассо меткого ковбоя, пенящая кровь мелодия. Я люблю музыку этих фильмов – она проникает глубоко внутрь тебя или, опутав, ухватив за запястье, роняет на землю и тащит вслед за собой – прямо в этот фильм.

На экране мелькают ряби и полосы, похожие на предрассветный горизонт, наверное, поэтому эта рухлядь называется «Рассвет». Хотя лучше бы выпуклые белые буковки давно отпали – мне всегда хочется прицепиться и высказать, что это никакой не рассвет, а очень даже наоборот. Особенно в те минуты, когда белесые дергающиеся линии скрывают интересный момент.

– Тоня, Тоня, ты дома? – снова доносится из прихожей.

– Господи, Люда, чего ты орешь как на пожаре? У меня аж сердце прихватило, – баба, выпучив глаза, вся бледная и испуганная, бежит на крик, как только может она бежать на своих больных ногах.

– Ой, Тоня… Беда-то какая!

– Да что случилось-то?

– Беда, Тонечка, ой беда, – поперхнувшись собственными словами, тетя Люда значительно расчленяет фразы. – Пожар…

– Где пожар? Ничего не понимаю, говори уже толком!

– За рыбозаводом полыхает, – наконец отдышалась тетя Люда, – там, где дача ваша… Не знаю только, она горит или чей-то огород, там же все они рядышком. Мы с Серегой моим в сарай ходили, увидели, что в той стороне дымит, чернота до неба… Я скорее к тебе