Дитя леса - Мария Аксенова

– А где моя баба?

Во рту пересохло, и собственный голос кажется мне чужим.

– А ты тут одна лежишь, – говорит старушка в тусклом халате, точь-в-точь как у бабы. – Да ты не переживай, сейчас санитарку позову, она тебе все расскажет.

Старушка надевает на ноги резиновые тапочки и уходит, противно шаркая ими. Через мгновение возвращается. С ней – маленькая круглая женщина в белом халате и с огненными волосами, взъерошенными и пушистыми, как у Куклачева. Женщина с яркой прической нерасторопно скручивает колесико на капельнице и вынимает иглу из моей руки.

Высвободившись, я трясущимися руками беру с тумбочки кружку с водой. Пью жадно, большими глотками и понимаю, что это самая вкусная вода в моей жизни. Опускаю пустую кружку, выдыхаю, но чувствую, что, если бы был еще хоть глоток, он не стал бы лишним.

– Читать-то умеешь? – спрашивает санитарка.

– Умею, – отвечаю тихо, растерянно. – А где моя баба?

– Вон там, на стене, два листа приклеены, на них написано, что можно и чего нельзя, – правила больничные. Прочитай. Будут вопросы, подойдешь ко мне на пост. Поняла?

– Поняла…

– Бабы твоей тут нет – одна будешь лечиться. В тумбочке у тебя вон пакет с вещами. Постельное чистое я тебе принесу. По коридорам бродить нельзя, в палате сиди, врачи сами к тебе приходить будут. Туалет и душ напротив. Все ясно?

– Угу…

Я смотрю на удаляющуюся санитарку, потом – на окружающих, которые не сводят с меня любопытных глаз. Беру из тумбочки пакет. Поковырявшись в нем, изучив содержимое, достаю полотенце, мыльницу, чистые вещи и иду в душ, скорее снять с себя мокрую от пота одежду и смыть липкий, неприятный запах.

Разговаривать с остальными я стесняюсь. Все время сижу молча. Жду врачей, жду, когда принесут есть, жду, когда выйдет кто-то выписанный и зайдет кто-то новый, жду, когда произойдет хоть что-то, кроме того, что происходит.

Врач приходил каждое утро, кроме выходных – в выходные дежурный осматривал меня не по графику. Я узнала, что лежать мне дней десять или недели две. Что в конце этажа есть телефон и можно позвонить домой. Что у меня эмоциональное истощение и при этом случился спазм легких. Я не знаю, что это, но врач объяснил: такое бывает при аллергиях. Правда, когда меня привезли, баба сказала им, что аллергией я никогда не страдала, поэтому, что со мной случилось, оставалось загадкой. А спала я так долго потому, что наш томский фельдшер вколола не ту дозировку снотворного. Но это помогло успокоить мой жуткий кашель.

Больничный коридор пах краской и сыростью. Тихое и унылое место. Деревянные облезлые двери палат не закрывались полностью. Вздыхали и поскрипывали, пугали расплывшимися грязными пятнами вокруг плохеньких ручек. За дверями я видела разных людей: они лежали на скомканных койках, молчали или оживленно беседовали, дремали под капельницами, читали книгу или разгадывали кроссворды, щелкали семечки или шуршали фантиками от конфет… Телефон в конце коридора всегда был свободен. Чтобы поговорить с бабой, сначала я звонила соседке, тете Нине. Та шла к нам домой, звала бабу к телефону, и я могла надоедать ей одним и тем же и слушать ее ворчание. В больнице мне было так скучно и неинтересно, что в субботу я позвонила домой целых три раза. Досугом тут называли поход на первый этаж перед сон-часом за кислородным коктейлем. А мне это мероприятие радостным не казалось. Цедить через соломинку откровенные на вкус мыльные пузыри – не мое. Бабе мои звонки почему-то быстро разонравились, и она сказала, чтобы я прекратила докучать людям и гонять соседку туда-сюда. Сказала, что я должна больше лежать и выздоравливать. А еще подумать над своими поступками, ведь ненормально, если у девочки каждую четверть двойка за поведение.

Старенькая врачиха с пушистой седой прической не соврала, и моя выписка случилась ровно через десять дней. От этой новости я даже выздоровела еще немного. От мыслей о возвращении домой я поправлялась быстрей, чем от всех процедур. Потому что в этой больнице от скуки помереть можно, и еще у меня все бока болели от бесконечного лежания и худого матраца.

К моему удивлению, страху и немножечко разочарованию, забирать меня приехала Тоня. Посреди зимы, в теплой одежде и норковой шапке, она нелепо выглядела в черных очках от солнца, за стеклами которых мне мутно виделось страшное.

Мне впервые предстояло ехать на поезде с Тоней, а не с бабой. На вокзале было безлюдно, в очереди за билетами мы оказались третьими, но до приезда поезда оставалось целых два часа. Тоня предложила посидеть на улице. За крошечным зданием серышевского вокзала стояли две кривые лавки и серебристый памятник мужчине со смешной бородкой, державшемуся одной рукой за грудь, а другой указывающему куда-то в сторону. Памятник был очень похож на тот, что стоял во дворике белогорского вокзала, но чем-то все равно отличался. Правда, теперь он не казался таким серьезным, как в другое время года: на голове его плотной шапкой лежал снег, покрывал широкие плечи и вздернутый нос, и я была уверена, что он хотел меня рассмешить.

Мы с Тоней сидим на лавке и едим жареные пирожки с картошкой и луком, которые она купила у старушки на привокзальной площади. Ясный день отражается от искрящегося полотна снега, лежащего по всему поселку, по всей земле, и оттого так светло. Ветра нет. Теплая спокойная зимняя тишина и белый снег.

Тоня доедает свой пирожок и отряхивает кусочки картошки с дубленки.

– Ты прости меня, что тебя ведьмой назвала, – вдруг говорит она. – Ты ни в чем не виновата. Это несчастный случай. У меня тогда был сильный шок, и я не понимала, что говорю. Так бывает в плохих ситуациях.

Я перестаю есть. В который раз мне становится грустно и стыдно одновременно.

– А твой глаз тебе пришьют обратно? – Я надеюсь, она скажет что-то такое, отчего у меня гора с плеч упадет. Та самая гора из каменных кусочков вины, которую все эти дни я пытаюсь стряхнуть разными мыслями, но она неподвижно остается на своем месте.

– Нет, не пришьют.

Новый тяжелый невидимый камешек ложится мне на плечо.

Я опускаю голову и крепко сжимаю остаток пирожка в руках.

– Но обещали сделать протез, – вдруг произносит Тоня с другой интонацией в голосе, от которой мне значительно лучше, – искусственный глаз. Видеть он не сможет, но лицо станет приличным. А пока буду вас пугать…

Большие и маленькие камни скатываются с моих плеч. У меня наконец получается вздохнуть, набрать полной грудью воздух: колючий, путающий мысли и вкусный одновременно. Если бы у него были сразу и вкус, и цвет и он мог менять настроение, то это был бы привокзальный воздух, морозный и с ароматом чего-то доброго.

– Как хорошо, слава богу, – говорю я и начинаю болтать ногами, проминая валенками две полосы в мягком сугробе под скамейкой.

– Разговариваешь ты прям как бабуся, – хихикает Тоня. – У тебя хоть подружки-то есть? Или так с бабой и сидите, как две клушки?

– Нет, меня в школе не любят. Обзывают. Дразнят сиротой.

– Мм… А ты не обращай внимания, они и отцепятся, перестанут дразнить.

– Не перестанут. Я пробовала. Они бесятся и громче кричат: «Сирота, сирота». Достали уже!

– За что они на тебя так?

– Да откуда мне знать? Я им ничего плохого не делала…

Чувствую, как становится легче, как отпускает тревога. Раньше я не говорила об этом со взрослыми.

– Тоня, а у тебя в школе много подруг было?

Она задумчиво смотрит вдаль.

– В школе много было, – отвечает Тоня погодя. – А после школы ни одной не осталось.

– Почему?

– Ну, так сразу и не объяснить. В жизни столько всего происходит: поначалу друзей много, а завтра что-то пошло не так, и ты уже один.

– Значит, это плохие друзья! С хорошими разве такое случится? – рассуждаю я, сомневаясь, что друзья могут бросить и исчезнуть, словно у меня самой они когда-то были, чтобы знать об этом наверняка.

– Кто знает. Может, дело и не в друзьях…

– А в чем тогда дело?

Смотрю на нее и пытаюсь выведать какую-то тайну, ответ. Не о Тоне, а для себя – ответ, который мне