Дитя леса - Мария Аксенова

– Что же ты молчала, Мэгэскои?! Почему? Почему не сказала сразу? Подожди тут, не вставай. Я позову помощь, тебя донесут – мужчины чероки крепкие. А когда доберемся до ферм, там обязательно найдется лекарь.

Я в попытке вскочить и метнуться к сильным из первых рядов замираю: она ловит меня за косу – это все, за что смогла ухватиться неловким движением ослабевшая рука.

– Не надо, – на выдохе, еле слышно и бесцветно струится ее речь, – не уходи, прошу. Я знаю: мне осталось недолго. Терпеть боль – это не про меня. Я не герой. Я не сильная.

– Сильная, сильная, еще какая сильная, – глажу ее вспотевший лоб дрожащей рукой, ощущая больной жар тела. – Потерпи, Мэгэскои. На рассвете, с первыми лучами солнца, найдем сон-ягоду, она снимет боль, будешь спать до конца пути, только потерпи, прошу, Мэгэскои, потерпи немного…

– Возьми мою малышку, – она снова толкает в мою сторону тугой сверток, – позаботься о моей Пулес[19], у нее никого, кроме меня…

– Я возьму ее, – неожиданно примчавшая Гайашконс становится спасением для всех нас. Она ловко развязывает ткань с Маленькой Голубкой – Пулес, гладит крошечную головку ребенка и повязывает тугой сверток на свои плечи. – Что с ней?

– Стопа сломана. Идти она не сможет. Нам нужны двое плечистых мужчин и что-то взамен носилок.

Племя останавливается. Носилки для Мэгэскои мастерят лихо и живо. Дождаться рассвета я не смогла, бросилась в потемках искать спасительные плоды. Но все было бесполезно. Только к утру, расцарапав в кровь ноги и руки, я нашла в колючих кустарниках скромный кустик сон-ягоды. Спешила к ней – к ослабевшей и тонкой, как беспомощный ивовый лист у реки. Я хотела скорее облегчить ее муки. Думала, что сон окутает скривившееся от боли лицо и осушит на время слезы. Трясущейся исцарапанной ладонью поднесла к ее иссохшим и потрескавшимся губам ягоды. Но Мэгэскои они уже не понадобились. Она была холодна, как горная река. Кто-то из племени сказал, что ее сердце не перенесло боли и перестало биться еще ночью. Кто-то возразил, что это раскаленный жар болезни замучил бедняжку за считаные часы и она истлела, как полыхающая на открытом воздухе тонкая свеча. Все это было отголоском разочарования, которое пронзало меня, и я знала одно… Я опоздала.

Я опоздала.

Маленькое тельце Пулес к утру начало трепыхаться сильнее, а потом и вовсе стало большой проблемой. Детский плач всполошил лесных птиц и разогнал крикливые стаи, которые понесли волнение дальше и выше – к самим небесам. Но решение нашлось быстро, одна из женщин вскармливала трехлетку грудным молоком, и Гайашконс теперь могла отдавать малютку ей.

Украдкой Гайашконс обронила, что словно вернулась в прошлое. В тот день, где она держала на руках свою новорожденную дочь. Но тогда это длилось всего мгновение – девочка родилась бездыханной, а Гайашконс, измученная долгой болезнью, не смогла даже подняться, чтобы пойти на похороны. И все, что ей оставалось теперь, – только навещать крутой берег реки и мысленно разговаривать с волной, которая унесла младенца в другой мир. Но это было там, где теперь нет нашего дома…

Я наблюдала за Гайашконс весь оставшийся путь. Она часто гладила сверток с маленькой Пулес, словно это было ее собственное дитя. Забывала смотреть под ноги и ступала теперь неаккуратно и шумно, но заглядывала и заглядывалась в милое личико внутри слоев ткани, трогала мягкие щечки, пахнущие сладким молоком. Она стала другой и, казалось, позабыла о пути и о ране под повязкой на своем лице. Маленькая Чайка больше не была раненой птицей – она стала светом и теплом.

Я бесшумно ступаю недалеко от нее, наблюдаю и думаю о том, что люблю ее. Теперь люблю ее еще сильнее, потому что знаю подругу внутри: она больше не та, которая одной рукой придушит саблезубую кошку; не та, которая бесстрашно и дико рвется в бой. Гайашконс – живая и трепещущая, как тонкая горная речушка. Она боится ран, хоть и пытается скрывать это. Нет, не тех, что оставляет жизнь на ее теле, – других ран, тех, что горят глубоко внутри, и тех, о которых никто не должен знать.

Увесистые ветки деревьев расступаются и наконец выпускают нас на широкий луг. Вдалеке виднеются груды камней-великанов и темные пещерные входы, в которых мы можем укрыться и передохнуть. Небольшая река как символ бесконечного спокойствия мерцает плотной гладью на солнце. Тихое пение маленьких птиц и ясное небо словно отгоняют от бредущих из леса людей полотно их горя.

Я смотрю на свое отражение в темных водах реки.

Я смотрю на свое отражение в зеркале. Мне двенадцать.

Длинные тяжелые косы свисают ниже тоненькой талии. Частые бесформенные веснушки расползаются по носу, щекам и задевают мочки ушей. А раньше были тусклыми и не такими заметными.

Трогаю висящие на краешке трельяжа бабины бусы. Бусинки перекатываются и красиво трещат, ударяясь друг о дружку. Мне больше нравятся темно-коричневые, своей формой напоминающие фасолинки. Хотя и ярко-красные, сплетенные толстым жгутом из нескольких нитей, имеют какую-то отдельную привлекательность. А вот белые и бежевые мне неинтересны. Странно, что баба покупала себе такие. Наверное, их кто-то подарил. Иначе откуда у людей берется подобная ерунда, сами же они не станут покупать такое.

– Не трогай бусы, чего ты их перебираешь? Порвешь, – бурчит баба, плетущаяся в зал из кухни. – И собирайся скорее, опоздаешь. Время видела?

– Видела! Баб, а можно я твои бусы в школу надену? – Достаю деревянные фасолины из бренчащей грозди, похожей на гирлянду.

– Сдурела? Ты в школу или на дискотеку собираешься?

– Сама ты сдурела, – бубню в ответ обиженно, не выпуская из рук бабины драгоценности, пытаясь примерить, – ты все равно их не носишь…

– Повесь, сказала! Вот выдумала. Повесь, пока не порвала. А эти вообще Тоня мне дарила на юбилей.

Баба включает телевизор и укладывается на скрипучий диван. Я отправляю бусы обратно – туда, где им висеть, покрываясь слоем пыли, еще примерно сто или двести тысяч лет. Понимаю, что раз уж баба не разрешила сегодня, то ни завтра, ни когда-то еще она своих слов не изменит. Поправляю фазаньи перья, нанизанные на проволоку висящего рядом с бусами роуча индейцев. Вспоминаю Тоню…

Не ту Тоню, которая живет этой тяжелой судьбой. А ту Тоню – Гайашконс, Маленькую прелестную Чайку в моем диком мире, хрупкую и сильную одновременно. Раненую и пережившую. Маскирующую за кожаной, ставшей привычной, незаметной всем повязкой страшную рану на красивом лице. И прячущую ото всех рану посерьезней, глубоко в груди, в области сердца. Тоню, которая сжимала тогда в руках тряпичный сверток с крошкой Пулес и держала теперь за руку подрастающую дочь, для которой она станет примером невообразимой силы духа, удивительным образом живущего в ней, такой тонкой и хрупкой с виду. Тоню, которая открыла мне себя настоящую, а не жила в скорлупе своих обид.

Глава 14. Праздник детства

Сухой и скрипучий снег под ногами был плотным, застоявшимся. Валенки уходили вглубь сугроба туго, снег словно откалывался пластами. Лепить снежки из такого – плохая затея. Я хотела поднять гладкий снежный кусок, похожий на бесформенный слиток, но вовремя остановилась – вспомнила… баба заругает: снег грязный, покрыт сажей. В Томском все покрыто сажей: кочегарка, как огромное сердце этого места, согревает всю округу и безжалостно оставляет свой отпечаток везде. Я выдохнула белый клубок пара, выдавив из себя нарочитое «х-ха-а», словно выталкивая весь воздух из легких, чтобы облачко становилось больше. Поправила старый рюкзак на плече и поспешила в школу.

Суббота – всего два урока литературы. На первом будем слушать сочинения. Лидия Федоровна, наша учительница, разделила нас на три группы. Каждая готовит сочинения к назначенной субботе. Я свое должна рассказать в следующую. А что рассказать – пока не придумала…

Праздник детства! Лидия Федоровна любила сложные темы. Загадочные, размытые, но такие, чтобы мы пофилософствовали, изобрели велосипед заново. А мне было ясно наперед, о чем перед Новым годом напишут