Дитя леса - Мария Аксенова

– Ну и что! Отдай, пожалуйста, – я пытаюсь вырвать лук, но она держит его крепко, поднимает вверх и отворачивается то в одну, то в другую сторону. А я прыгаю рядом, как собачонка.

– Больше не получишь, я все сказала! Все! Иди! Иди, я тебе говорю!

– Да за что? Что я такого сделала-то? Ну взяла его в школу и не в школу даже, а на улицу, ничего же не произошло! Неужели даже на улицу с ним нельзя?

– Ах, тебе еще и произойти что-то должно! Ты посмотри какая!

– Баба, ну отдай. Я больше не буду его никуда брать, обещаю…

– Нет, больше не получишь. И не проси.

Знаю, что бесполезно уговаривать бабу. Если она что-то решила, тщетно пытаться идти против ее слова. Я решаю дождаться ночи или утра, отыскать лук и перепрятать, пока она не видит. Но ночь оказывается длиннее, чем я ожидаю, – баба долго смотрит телевизор и будто бы не собирается спать. Сначала передачи, потом какие-то сериалы о любви, которые мусолят одну новость уже не первую серию, за ними следует время фантастических фильмов… Я не замечаю, как сон побеждает, и весь мой план рассыпается на кусочки. Ночь пролетает.

Утром баба спешит разбудить меня в школу, резко раздвинув шторы и впустив в комнату тонкие жгучие солнечные лучи. А мне кажется, что сна было не больше часа, и я с трудом открываю глаза. Весь день в школе томлюсь ожиданием, чтобы скорее наступил вечер и баба ушла на смену. Нервничаю, что этой ночью снова не смогу закончить дело и вернуть себе свое.

Игорька в школе нет. Димка передает учителям, что у того разболелись уши, – я почему-то испытываю облегчение, узнав, что Моськин не придет. Меньше всего на свете хочется мне, чтобы вчерашнее разнеслось по школе.

Отмотать бы время назад, я бы так не сглупила, спрятала бы его сразу… Думаю только о своем индейском луке, мечтаю скорее очутиться дома и забрать его. Чувствую, внутри меня что-то не на месте, и от этого волнения невозможно укрыться. Наверное, такое бывает, когда кто-то чужой берет твою вещь, а ты переживаешь, думаешь, вернет он ее или нет. Только баба мне не чужой человек. Что же я так волнуюсь?

Уроки будто стороной мимо меня проносятся, слушаю их кое-как. Дома вся как на иголках, сижу в комнате в ожидании, когда же… Но на работу баба не торопится, уходит на целый час позже, будто чувствует что-то.

И только дверь за ней захлопывается, я несусь стрелой в ее комнату. Обшариваю каждый угол: и под кроватью, и под пышной периной, и за шторкой, где висят бабины старые кофты и какие-то тряпки, на шкафу, внутри шкафа, за шторкой – везде. Заглядываю второй раз и третий. Нигде нет. Наверное, она его перепрятала, пока я была на уроках.

Старый диван в зале мог бы сгодиться как сейф для лука. Крышка дивана тяжелая, но если постараться, то открыть можно. Новая неудача – внутри пусто. За трельяжем и сервантом ничего нет – только скопившаяся пыль. В прихожей, на кухне, на антресоли в коридоре – нигде. Может, она уже успела его выкинуть? Плохой из меня следопыт!

Но не могла же! Не могла! Хочется разреветься и раскидать все вокруг от злости, обиды и отчаяния…

Ну конечно! Рано сдаваться! На балконе-то я не проверила.

Последняя надежда разбивается об облезлые балконные стены. Лука и там не оказывается. Что поделать, решаю дождаться утра, снова выпытывать у бабы, куда она его спрятала, и просить вернуть.

Последние два дня оказываются самыми долгими в моей жизни. Или мне так только кажется. Играть не хочется, сочинять не хочется, хочется стать каменной и сидеть неподвижно, смотря вдаль. Расстроенная, ложусь спать, чтобы ни о чем не думать и чтобы скорее наступило утро.

Четверг. Я встаю раньше, чем прозвенел будильник.

– Баба!

– Что?

– А что у нас на завтрак?

– Молочный суп.

– Мм, мой любимый. Бабулечка, ну где мой лук, а? Ну отдай его, пожалуйста, я, честное слово, его больше в школу не понесу. Честное-пречестное.

– Выкинула я его, зачем он нужен.

– Как выкинула?!

У меня прямо что-то обрывается внутри, падает и больно ударяется. Баба шарит в кармане и достает те самые цветные бусины и маленькие яркие перышки, которыми я украшала лук.

– Вот, бусинки свои забери. Они-то пусть остаются, в поделках пригодятся. А ерунда эта тебе не нужна, ты же не мальчишка.

– Да он же ненастоящий… почти. Как это, ты его выкинула? Зачем ты его выкинула?

– Да хватит уже с этой деревяшкой ко мне приставать! Сколько можно? Ешь быстрее и в школу иди.

Да какая уж тут школа! Я ревела медведицей и высказывала бабе все, что можно и нельзя, а обида не проходила – становилась сильнее от бабиного равнодушия и молчания. Хотелось кричать, кидать все вокруг, говорить злое, лишь бы она отреагировала, уделила хоть каплю внимания, показала, что ей не все равно.

– Да ты меня совсем не любишь! Мало того что не слушаешь никогда, еще и выкидываешь мои вещи!

– Здоровая такая, а ревешь, – смеется баба.

– Вот соберусь и уеду от тебя, раз ты такая…

– Ну ты посмотри на нее! Чего ты взялась, воешь из-за ерунды?

– Это для тебя ерунда! Для тебя все ерунда, что для меня важно. Все, я сказала! Уеду… уеду и не вернусь!

Я бегу в свою комнату, хватаю рюкзак. Учебники и тетради швыряю в разные стороны:

– Математика – ненавижу! Общество – ненавижу! Английский – ненавижу!..

Содержимое портфеля разлетается по углам комнаты, а я лихорадочно пихаю внутрь что-то из одежды – что первое попадается под руку.

– Куда ты уедешь? Куда собралась?

– К маме поеду. Надоела ты мне со своими нравоучениями. От тебя одни упреки. Ничего ты не понимаешь…

– Ага, поезжай. Она же тебя ждет не дождется.

– Может, и ждет. Ты откуда знаешь?

– Знаю.

– Откуда? Ну говори! – Я сажусь на краешке кровати, уставшая и зареванная.

– Если б ждала, давно бы уже позвонила. Она в доме прадеда Вани живет.

– Давно? – спрашиваю, прекратив плач: эта новость больно колет меня.

– Давно. Как он умер, так и вернулась.

– И не звонила?

– Ни разу.

Баба присаживается на стул и, уткнувшись в подол халата, перебирает его морщинистыми пальцами.

– Не нужна ты ей. Что тогда, что сейчас – не нужна.

– Ты же говорила: она меня потом заберет! Ты что, меня обманула, получается?

– Ну, это я говорила, чтоб людям было что сказать. А так-то кто ее знает, что у нее на уме. Она мне тебя оставила и укатила. Звонить не звонила.

– Врешь ты все, не верю тебе, не верю…

Губы мои, как под тяжеленным прессом, ползут куда-то вниз, горячие слезы, хлынув, смывают эти разговоры и, кажется, решают смыть и меня саму из этого мира. Плачется так, что даже дыхание перехватывает и начинается икота.

Баба пытается успокоить меня, потом молча вытряхивает из моего рюкзака колготки, пижаму, футболку и почему-то один носок. Складывает обратно книги и помятые тетради.

– Собирайся. В школу опоздаешь, – говорит она так, будто ничего и не было. С ней так всегда: ни одна беда не заслуживает, чтобы из-за нее нарушился ход привычных дел. Никакое горе для бабы не было причиной, по которой бы жизнь вокруг нее замедлилась или остановилась.

Я сползаю с кровати. С обидой и злостью смотрю на бабу красными от слез глазами, продолжая икать в попытке ухватить воздух. Потом вскакиваю, выхватываю рюкзак и бросаюсь к выходу.

На улице идет снег. Так оживляюще я чувствую его на разгоряченном лице, подставляю щеки и открытую шею, чтобы остудить жар обиды. Плакать уже не хочется – или хочется, но усталость не дает слезам вырваться. Теперь только сопли текут ручейком из носа, и я вытираю их варежкой, а они застывают крошечными пузырьками в ворсинках шерсти.

Все уроки я сижу как бумажная мумия. Мумия с распухшим лицом, такая, которую, похоже, ужалила пчела куда-то в область глаза или носа. Так со мной происходит всегда – если уж реветь, то реветь