Дитя леса - Мария Аксенова

– Какую?

– Откуда на ее лице тот страшный шрам и почему она ходит с этой кожаной повязкой на глазу? Я замечала, как долго мама смотрит на отражение в реке, трогает пальцами длинные полосочки шрамов, а потом отворачивается и снова прячет их под повязкой и прикрывает прядью волос. Она делает это незаметно, но я все равно видела. А когда спрашивала, она отвечала, что я мала, чтобы узнать это.

Я убираю стрелы.

– Пулес, пойми, ей многое пришлось пережить. Это была неравная схватка. И когда-нибудь она расскажет тебе, но все, что тебе следует знать сейчас: это ТЫ – ты помогла Гайашконс пережить все, что ей выпало. Ты спасла ее и спасаешь до сих пор. Она оживала, когда держала тебя, крошечную, на руках в том старом куске ткани, выживала в нашем долгом походе и длинных тревожных днях после только потому, что ты была с ней и заставляла идти дальше.

– А вера в наше племя и его дух? Разве не они помогли маме и всем остальным людям?

– Они помогали. Но во времена, когда тьма наступает и не уходит, гаснет даже вера. Гаснет медленно, по крупицам, и оттого сложнее. Нужно что-то еще. Что-то другое, я не знаю, что именно, понимаешь? Но те, у кого это есть, могут спастись и спасти кого-то еще. Только те и выжили тогда. Только они и смогли дойти.

– А мама знает, что это?

– Думаю, знает… Она знала это, потому что у нее была ты.

– Пулес, смотри, я похож на настоящего воина?

Малыш Нуто[23] топочет вокруг нас, поднимая песчаную пыль.

– Ты что, натянул на свои ноги отцовские ноговицы?[24] Ты в них сейчас утонешь, Нуто!

Пулес хохочет, словно звенит песня утреннего гологорлого звонаря[25].

– И его же охотничьи мокасины, – продолжает позировать мальчишка.

– Ох и достанется же тебе, Нуто, когда отец прознает, – говорю ему, еле сдерживая смех, а он продолжает то и дело подтягивать спадающие ноговицы.

– Когда я вырасту, как мой отец, у меня будут плащ из шкуры бизона и меткий лук. Я стану лучшим охотником нашего племени, сменив отца. И тогда я женюсь на тебе, красавица Пулес.

– И долго же ты репетировал эту важную речь, – замечаю я, подмигивая Пулес, которая продолжает сама причесывать волосы и делает вид, что ничего не происходит, хотя на щеках ее появляется заметный румянец.

– Пулес, ты выйдешь поиграть со мной у реки? – Нуто садится на одно колено и протягивает девчушке свою худощавую загорелую руку.

– Подожди, Нуто, я спрошу у мамы, – невозмутимо произносит она. – Мама, Нуто зовет побегать с ним у реки, можно?

– Хорошо, – кричит в ответ Гайашконс и машет рукой Нуто.

Дети бегут хохоча. Нуто запинается на съехавшей ноговице и летит кубарем на траву. Сбрасывает с себя отцовские одеяния, кидает их в сторону и бежит дальше – следом за Пулес, которая синеглазой голубкой летит в сторону берега, а теплый ветер ласкает ее еще по-детски пухлые щеки.

– Ох и достанется же тебе от отца, негодник, – смеюсь я.

– Смотри, богиня с косами, что мне удалось добыть в лесу – трофей чистой воды!

Удачливый охотник – сильный и ловкий Маква[26] – принес мне сплетенную из ивовых прутьев ловушку, в которой трепыхается ярко-красное создание.

– Хороший улов, Маква! Опусти ее в яму, где мы держим других ядовитых гадов, ее яд способен убить сотню врагов.

– Твои стрелы смертоносней любой ядовитой лягушки[27], богиня с косами, – будто смущаясь, отвечает он мне.

– Ты перехваливаешь оружие, Маква. Природа – вот настоящий создатель совершенных орудий убийства.

– Они ничто без твоих ловких рук и сильных плеч, поверь, – говорит он мне, едва касаясь ладони.

– Жарко, она погибнет на солнце, Маква. Отнеси лягушку, – отдернув ладонь, продолжаю точить стрелу, пытаясь сохранить невозмутимый вид.

Маква берет ловушку и, опустив взгляд, уходит прочь.

– Долго ты собираешься делать вид, что не замечаешь его? – Гайашконс наконец возвращается ко мне.

– Ну-у-у… Маква – один из лучших воинов и следопытов племени…

– Так…

– Он сильный и красивый…

– Та-а-ак…

– Но вся беда в том, Гайашконс…

– Да в чем же? И какая еще беда?! – прерывает она меня, недовольно надув губы, как большеголовая рыба в нашей реке.

– Мне не постичь того, что есть у тебя. Я не знаю этого. Я боюсь.

– Брось, сестра, – успокаивает она, – и перестань говорить об обыкновенном для людей чувстве, словно это что-то из других миров, что-то, что не растет и не живет на наших берегах.

– У тебя хорошо получается и с Пулес, и с Адэхи – я вижу. Все видят, – я поспешно собираю стрелы и встаю, намереваясь уйти. – Но я рождена для другого. Охота, ветер, зверье, погони… мне больше ничего не надо. Мне хорошо, понимаешь?

– Ты и сама скоро станешь ветром со своей охотой, – рассерженно замечает Гайашконс.

– Что же в этом дурного, сестра? Стать тем, что тебе по сердцу…

– Пообещай мне кое-что, ладно? – Гайашконс берет меня за плечи обеими руками, смотрит прямо в глаза, стойко, убедительно: ждет моего согласия.

– Ну нет, я знаю, почему Адэхи зовет тебя хитрой птицей, – неловко отшучиваюсь я. – Тебе опасно давать обещания, Гайашконс!

Она, не обратив внимания на мои шутки, невозмутимо продолжает:

– Обещай мне, когда станешь тем, что тебе по сердцу, – хоть ветром, хоть горной рекой… Обещай, что не забудешь: в твоем сердце еще есть место для любви…

Смотрю на свое нечеткое отражение в окне, даже скорее контур, а не отражение, и вижу себя – другую себя. Настоящую, сильную, смелую. Трогаю заживающую корочку на разбитой губе, а в отражении даже не девочка – девушка улыбается и гладит овал своего прекрасного лица. Я знаю, о чем должна написать…

Я подумала, что Вселенная (или что-то еще) показала мне путь, но ненадолго. Показала и отняла шансы. Даже смешные и ничтожные. Не знаю почему, но думаю: чтобы за эту долгую паузу я что-то разглядела и поняла. Наверное, это «что-то» я бы упустила в другой раз, поэтому она связала меня по рукам и ногам, забрала силы и время, не дала голоса в нужный момент, не дала ничего. И вот я, надежно связанная в кокон, вниз головой свисаю с дерева, пытаюсь раскачиваться вперед-назад, вперед-назад, наблюдаю, как меняется картинка туда-обратно, разглядываю и пытаюсь понять. Все еще пытаюсь понять.

Слушаю надоевший звук – противный скрип веревки, трущейся о ветку. Вижу одну и ту же картинку ежедневно, проживая ее туда и обратно, думая одну и ту же мысль бесконечно. И ничего не могу сделать.

Пока не могу. Но придет время, когда я пойму, зачем все это непосильное со мной. Ветка хрустнет, переломится, плен обстоятельств падет, и я, свалившись на холодную землю и больно стукнувшись о ее твердый бок, вылезу из кокона. Встану на ноги и наконец скажу и сделаю то, что должна. И тогда я буду не сиротой, не девочкой, которая преодолела свой страх перед жуткой междувагонной пастью, но не смогла рассказать, не виноватой во всем и не запертой в капкане людской жестокости. Я буду… Я есть… Я есть… Я!

Сажусь за стол. На краю его лежит толстая начатая тетрадь – мой черновик. Рассказываю свою историю бумаге. Отдаю ее всю. Отдаю с ней главное.

Если меня не поймут и не услышат – значит, я разговаривала не с теми, с глупыми, с пустыми. Если поймут хоть дольку, хоть четверть слова – значит, для всех однажды возникает шанс.

Суббота. Моя любимая и нелюбимая суббота. Урок литературы и сочинение, которые разрывали мои мысли и пытались победить что-то во мне или заставить меня саму что-то побеждать. В школу идти я все еще боюсь, боюсь крепко, до дрожи, сворачивающей мышцы ног в узелки. Но иду. Молча. Не глядя. Не оборачиваясь. Не обращая внимания. Кто-то из старшеклассников дергает меня сзади за капюшон, пытаюсь устоять. Кто-то кричит вслед гадкое. Я захожу в класс. Стихают. Смотрят на меня, перешептываются, но молчат. Смотрят. Дотрагиваются взглядом