Проблески - Айрис Вольф

нему, связывало с ним. Он не смог бы это изменить, оно составляло его нутро (или он был его частью?), и с этим ничего нельзя было сделать. Всякий раз, когда его одолевали такие воспоминания, он их отбрасывал, но ему казалось, будто он обрубает ветки дерева, которые тут же снова отрастают. Его ноги немели, как уже бывало, будто под действием тяги из глубины земли, но на сей раз он не боролся, отдался увиденному, страху и скорби, не пытался встать, допустил это. Можно было поступить так, чтобы все зашевелилось и миновало его, или самому прийти в движение, пока остальное замерло на месте.

Кто-то тронул его за плечо, но когда он оглянулся, то увидел лишь мужчину, должно быть нечаянно задевшего его рюкзаком. Под лестницей в небо Иаков сцепился с ангелом в схватке. И хотя они боролись между собой, казалось, будто они обнимаются.

Когда Лев вышел обратно на площадь, ему понадобилось какое-то время, чтобы привыкнуть к яркому свету. На асфальте между церковью и рекой возник портрет молодой женщины. На ней был голубой тюрбан, летнего цвета реки Изы, со светящимся желтым покрывалом поверх него. Женщина, со слегка приоткрытым ртом, как бы на ходу оглядывалась на смотрящего. Хотела ли она что-то сказать или уже произнесла нечто такое, что еще резонировало вокруг?

Като углубляла свет и тени, позолоченный мим неподвижно наблюдал за этим через ее плечо. Прохожие застывали, образовывали полукруг, бросали деньги в коробку. Через некоторое время что-то случилось, и Лев смог увидеть все — Като, мима, прохожих, площадь и церковь — глазами той женщины, на шее которой отражался блеск жемчужной сережки.

Наконец Като поднялась, отступила на несколько шагов. Она выглядела счастливой, утомленной. И мужчина с позолотой отважился шевельнуться. Раздались спонтанные аплодисменты, оба поклонились. Лев тоже хлопал в ладоши, подобно человеку, совершавшему в субботний день променад на набережной; или человеку, ничего не знающему про эту женщину. Он гордился Като. Тем, как она этого добилась, и тем, что перед ней открывалось; и догадывался, что талант будет определять ее жизнь.

Като поделилась своим заработком с мимом.

— Это весьма щедро, — ошеломленно сказал тот.

Лев поймал взгляд Като и улыбнулся; было ясно, что она сейчас ответит.

— Я родилась в субботу, — сказала Като.

Разумеется, мужчина ничего не понял.

Что-то удерживало Льва. Словно кто-то взял его за плечо, хотя никого не было видно. Запах костра, звук копыт. Он схватил лестницу, поставив ногу на ступеньку. Опять эта тяжесть.

Он снимал одежду, и с каждым предметом, который он стягивал с себя, ему становилось легче. Теперь все получилось. Скорее ввысь, дальше и дальше, сквозь солнечный свет, сквозь ночь, пока не стало светло и он не очутился наверху. Потом он подтянул лестницу и приставил ее к дереву. Он находился в лесу, но не слышалось ни листьев, ни птиц, ни ветра, лишь отдаленный шум. Скалы возносились из озера, на них сидели женщины, расчесывали свои волосы, которые свисали вниз, в долины, как туман. В облачно-белых одеждах, со звенящими колокольчиками на ногах. Одна из них повернулась к нему, показывая вдаль рукой. На противоположной стороне озера горел свет. Он воспринял это как призыв и отправился в путь.

Утром он проснулся поздно. По звуку проезжающих машин догадался, что дороги мокрые. Туман из его сна дотянулся до города; прозрачный промозглый туман, который приглушал все звуки. После завтрака он принялся укладывать свои вещи. Одно движение руки приводило к следующему с необходимостью. Он сдал ключ от номера на стойке ресепшен и вышел на улицу.

Перед входом в пансион был припаркован «лендровер». Ни у какой другой машины, какие он знал, не было зарешеченных фар.

Он постучал в стекло с пассажирской стороны.

Като перегнулась через сиденье, опустила стекло:

— Ну что? Не хочешь присесть?

Он сел в машину. Свою дорожную сумку бросил сзади.

Като приветствовала его поцелуем.

Откуда она узнала, что он принял решение?

Почему была так спокойна?

— Ты хочешь уехать? — спросила она.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказала она и завела мотор.

Когда они оставили город, Лев спросил:

— Куда мы едем?

Като сделала музыку погромче.

— Куда скажешь.

Семь

I’ve been looking so long at these pictures of you

That I almost believe that they’re real[3].

Като закрыла дверь дома так небрежно, будто через несколько часов опять собиралась быть здесь. И даже на ключ не заперла.

Закрытая и запертая двери вроде бы должны звучать по-разному, подумал Лев; есть же различие между дверью, которая захлопывается, чтобы вскоре открыться, и той, что закрывают плотно на неопределенное время. Почему же он не улавливал отличий? Дверь звучала как всегда, сперва с преодолением, потому что скреблась по верхней деревянной ступеньке: потом короткий всхлип, наподобие кашля, который давал понять, что она закрылась.

Ему хотелось спросить, вернется ли она. Дверь, во всяком случае, не ответила ему. Отказывалась быть соучастницей.

Като выглядела иначе; образы деревни, дома, а может, и Льва уже исчезли из ее жестов, пропали с ее лица. В глазах мерцали вспышки света, виднелся отъезд.

— Спасибо, что ты пришел проститься, — сказала она.

Как формально это прозвучало.

На миг Лев представил, что это никакое не прощание. И через несколько дней дверь снова окажется открытой, и это будет заметно, позовет к себе, и Като опять будет сидеть за столом, в помещении, где нет ничего лишнего, ничего, что не имело бы своего предназначения. Они тогда попытались сделать две комнаты жилыми, покрасили стены, выстирали возле мельницы коврики, купили новую посуду, а от всего, что принадлежало ее отцу, — от его одежды, его инструментов — избавились. Лев надеялся, что куда-нибудь исчезнет и сумрак, всегда царивший здесь.

Теперь стол был прибран, дверь закрыта. Теперь на стволе грушевого дерева, вывороченного с корнем прошлой осенью в бурю, сидел мужчина, и пока Като что-то укладывала в багажную сумку своего велосипеда, он не сводил с нее глаз. Уж не боялся ли Том, что она передумает?

Лев не сказал бы, что этот человек ему не симпатичен. Если бы они встретились при других обстоятельствах, он бы им даже любовался — его независимостью, тем, что он много путешествовал. Вероятно. Но сейчас мог думать только об одном: зачем тебя принесло именно сюда? Почему ты проехал через нашу деревню?

— Думаю, всё, — сказала Като.

— Если чего-то не хватит, докупим.

— Да чего может не хватить?

— Вот именно.

Том засмеялся.

Като протянула