Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

– Да. – Катя заплакала, ей так жалко стало Леонида Гарьевича, что она прижалась к Жене, и капитан её обнял. Внимание со стороны Евгения возбудило Катю, и она решилась на дерзкое заявление в отношении голой: – Зачем ты взяла у Ирины посмертную записку? Верни её капитану немедленно! Да, я свидетель, в моей квартире она взяла у мамы лист. Бесстыжая воровка!

– Листок на месте. Я положила рукопись на стол. – Голая опустила глаза и крупная настоящая слеза капнула на грудь.

Евгений поставил чашку на стол и взял на треть исписанный плотными каракулями лист. Ничего подобного ранее он не видел. Строки налезали одна на другую и упирались в край бумаги, – на листе упражнялся слепой! Почерк отца с отдельными буквами Евгений знал, в школе пытался подражать, но на листе читалась иная рука. Он посмотрел на мать, и она утвердительным жестом разрешила его сомнения: листок подлинный, настоящий автограф.

Мелкие неразборчивые каракули совершенно не соответствовали представлению Евгения о рукописях Пушкина и других писателей?! Литературу отца они с мамой считали пустым занятием. Другое дело дед, у деда была должность, книги и компания литераторов. Гарий Львович деньги зарабатывал! А у отца не было изданных книг и писательского значка, так, публикации в журналах. Мама говорила, что таким образом он утешает страдающее самолюбие, говорила: «В качестве историка папа не состоялся, полный нуль. Ну и большой беды в этом нет. В молодости я верила в его бобрик и блестящее академическое будущее. Ну и что?»

Леонид Гарьевич не принуждал Женю к чтению своих произведений, не интересовался его любовницами и не вникал в чувства. В личное пространство сына не вторгался, ну и Женя проявлял взаимную деликатность, не интересовался романчиками отца и ничего из его произведений не читал.

– И-и, это рукопись! – изумился Евгений. – Вижу: «пых», «пых», «пых»?

– Это имя, поэтому оно повторяется, – пояснила голая.

– Ты можешь это прочитать?

– Да, могу пересказать. Бумага, слова и знаки – они необходимы для обмана и гипноза. Вещь лежит глубже, за словами, в глубине пробелов и звучит в паузах. В паузах человек начинает размышлять: почему написано так и не иначе, обостряются слух, обоняние, просыпается совесть и сознание начинает продуцировать смыслы. Значение имеет интонация и дыхание. Книги надо читать вслух, только вслух…

– Ну, тогда смотри и читай вслух: что здесь между строк? – уловка Евгению удалась. Голая посмотрела на листок, и капитан поймал её взгляд.

Как он и думал: глаза – синие. Это у блондинок бывают голубые глаза, а у брюнеток – густые синие должны быть, так он думал. Но поразило другое: необычное выражение во взгляде, – взгляд отцовский, обиженный. Леонид Гарьевич никогда не ругал сына. В момент его непристойного поведения отец терялся, обижался и делался меньше ростом. Укор с его стороны бывал столь силён, что жажда раскаяния у Жени упреждала осознание проступка. Отец говорил: «У человека мало союзников. Интеллект лукав, сердце лживо. Наша опора – позвоночник».

Евгений выпрямился, спинным мозгом он почувствовал, что виновен в смерти отца и отпущения грехов более не будет никогда. Что упустил, когда и где – уже не важно. Папа умер, и никто другой заменить его не может. «Теперь, Женя, ты сам себе и дурак, и начальник!» – такой приговор прочитал капитан в глазах незнакомки.

– Женя, надо свидетельство о смерти оформлять и похороны. Ты думал об этом? В институт и знакомым я сообщу, – напомнила о себе Ирина Игоревна.

– Ничего я не думал. Успеется! – громко и уверенно отозвался Евгений. – Надо узнать сначала, что на листе написано?

– Здесь новый рассказ. Это не записка. Не думайте, самоубийства не было. Я уверена, – сообщила Голая.

– Как называется? – спросил Евгений.

– Не знаю. Для произведения значение имеет первая фраза, зачин. Здесь написано: «С ним так всегда. Вокруг него всё падало и рушилось. Он с усилием втаскивал длинную узкую фигуру в стремительный поток вещей и людей».

– Кто «он», ничего не понятно? – спросила Катя.

– Если пишут «он» без имени, значит, речь идет о боге. Если – «она», то о богородице. – Голая продолжила чтение романчика.

X

…Ходкий по лестницам и жадный до работы экспедитор постоянно опаздывал. Жизнь в дедлайне у Фёдора превратилась в норму и всё потому, что по жизни был – тормоз и плавную мысль разгонял движениями рук и ног. Он даже говорить нормально не мог, строчил короткими очередями через долгие паузы. Ещё на лесенке кондитерской бегом через ступеньку Фёдор оторвался от Жанны. На прямой, с негабаритом на руках включил полную, девушка его хорошо понимала и цепко трусила следом.

Фёдор и Жанна работали и на Озоне, и в Яндексе разом. Жанна была в основном диспетчером и висела в сети, а Федя ловко и неутомимо двигался по улицам и этажам. Жили они за четвёртым кольцом, в пригороде, но больше времени проводили на дороге в машине. Жанна влюбилась в него сразу, когда увидела парня с длинными руками в машине и себя рядом с ним на мониторе своего айфона. Ей нравился просторный салон, в котором она передвигалась, как хотела, и на длительных переходах могла спать в ямке между креслами.

Работали они в режиме метро, от первой и до последней электрички. После обеда Федя мог выпить пару банок пива, и тогда за руль садилась Жанна, наступала её, вторая смена. «Вторая смена, вторая смена», – дразнил девушку Федя, но она не обижалась. Жанна знала, что до неё у него была другая «вторая смена», которая променяла его «логан» на старый BMW. Однажды он показал машину на дороге, посигналил, и девка за рулём BMW повернулась. «Старая», – подумала тогда про неё Жанна.

По дороге к машине, которую они оставили за квартал от кулинарии, Федя дурачился и кричал: «Би-бип, би-бип, би-бип». На вытянутых, жилистых руках он держал широкий нержавеющий поднос, на котором в мягких августовских сумерках светился белый свадебный торт. Две розы, кровавая и приторно шоколадная, украшали макушку айсберга. Шоколадная роза возбуждала у мужчин игривые мысли в отношении невесты. Женщины улыбались, у них возникали иные фантазии, но общее, мимолётное в полглаза мнение состояло в том, что бегущую по тротуару Жанну люди не воспринимали в качестве невесты.

«Куда бежит, куда бежит, идиот, ключ-то у меня. Ключ у меня!» – хотелось крикнуть, но Жанна понимала – это напрасно, остановить это жилистое подвижное насекомое невозможно. «Горбатого могила исправит», – подумала она и в ту же секунду услышала голос Фёдора:

– Убивать легко, понимаешь, трудно первый раз, а