Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Однажды мы выпили лишнего, Ганс рассказывал, как он жил в огромной коммуне с датчанами и как там всё прекрасно было организовано. Лучшая в мире коммуна. Не помню, как долго рассказывал. Иногда он в восторге хлопал руками по столу, иногда вскакивал, возвышаясь во весь, как казалось немереный, рост. Возвышался над нами он как людоед, щедростью и великодушием привязавший к себе безденежных малюток. В другую ночь, когда все спали, я нечаянно подслушала разговор между Гансом и Моникой. Они спали в комнате рядом с моей и в ту ночь явно оставили открытое окно. Так или иначе я их услышала, говорили они по-французски, и Ганс повторял, что же он может поделать, — и всё, только это: ну что же он может поделать, — Моника же твердила: что-нибудь, что-нибудь, надо стараться. Остальное я не поняла.

Когда работа уже заканчивалась, в Планезе объявился сторож. Завидев его, я так обрадовалась, что призналась ему в любви и добавила: берегись! Почему я так сказала, не знаю, но когда увидела, как он идёт по центральной деревенской улице, сердце наполнилось предчувствием неминуемой беды.

Удивительно, он сказал мне, что тоже любит меня, что готов со мной жить. Он казался счастливым — усталым (ему пришлось объездить полрайона автостопом, прежде чем попасть сюда), но очень счастливым. Я помню, в тот вечер мы все купались в реке, все, кроме Ганса и Моники, и когда мы сняли с себя одежду и вошли в воду, сторож остался на берегу, не раздеваясь, он был даже слишком укутан, как будто мёрзнет в такую жару. А потом случилось нечто совершенно второстепенное, но я усматриваю в этом руку судьбы — то ли Бог, то ли случай. Пока мы купались, на мосту появились трое сезонных рабочих и принялись на нас смотреть, на меня и на Эрику, и делали это довольно долго, два мужика и один подросток, это могли быть дед, сын и внук, в очень скверной рабочей одежде, и в конце концов один из них что-то сказал по-испански, и сторож ответил, я видела лица этих рабочих там, на мосту, и лицо сторожа здесь, на берегу (небо было пронзительно синего цвета), и после первого обмена репликами последовали другие, все заговорили, и трое рабочих и сторож, и поначалу казалось, что одни что-то спрашивают, а другой отвечает, потом показалось, что это они так между собой разговаривают, трое на мосту и бродяга под мостом. Мы — Стив, Эрика, я и Хью — продолжали нырять и плескаться, как утки, не вслушиваясь в разговор, который, к тому же, шёл по-испански, но одновременно как бы являясь отчасти предметом этого разговора, особенно мы с Эрикой, составлявшие, так сказать, визуальный фон для завязавшейся там беседы. Но, не дождавшись, пока мы выйдем из воды, эти трое рабочих резко снялись и ушли с моста, на прощание сказав «адьос» (это слово даже я могу разобрать по-испански), сторож тоже сказал «адьос», и на этом всё кончилось.

Вечером за ужином все напились. Я тоже напилась, хотя не так сильно, как остальные. Помню, Хью кричал: о, Дионисий! о, Дионисий! — а Эрика, сидевшая рядом со мной за большим столом, взяла меня за подбородок и поцеловала взасос.

Я не знала, куда деваться от дурных предчувствий.

Я сказала сторожу, пошли в постель. Он меня проигнорировал. На своём чудовищном английском с примесью французских слов рассказывал про приятеля, пропавшего в Руссильоне. Хорошо же ты его ищешь, заметил Хью, надираешься тут с чужими людьми. Вы мне не чужие, сказал сторож. Потом все запели — Хью, Эрика, Стив и сторож, — по-моему, из «Роллинг Стоунз». Чуть попозже подошли два испанца, которые с нами работали, не знаю, кто их позвал. И всё это время я думала: добром это не кончится, ничем хорошим это не кончится, — хотя представления не имела, что именно произойдёт, и что делать, чтобы пресечь своё в этом участие, разве что забрать сторожа и уйти заниматься любовью или хотя бы уложить его спать.

Потом из своей комнаты вышел Ганс (они с Моникой удалились намного раньше, сразу же после ужина) и попросил нас не шуметь. Помню, это повторялось несколько раз. Ганс открывал дверь, смотрел на всех нас по очереди и говорил, что уже поздно, что шум не даёт ему спать, что завтра работать. Ещё помню, никто не обращал на него никакого внимания — когда он появлялся, все говорили, да, да, Ганс, сейчас будет тихо, но как только дверь закрывалась, все начинали опять хохотать и кричать. И тогда Ганс открыл дверь — он был гол за исключением белых подштанников, рыжие волосы всклочены, — и заявил, что последний раз предупреждает, довольно, немедленно всем разойтись по комнатам. Огорож поднялся и сказал: слушай, Ганс, не валяй дурака, или что-то в этом роде. Помню, что Хью и Стив засмеялись, не знаю, над выражением Ганса или над тем, как сторож это сказал по-английски. Ганс на минуту замер, словно решая задачу, а потом как заорёт: да кто ты такой? — и после одной этой фразы бросился на сторожа. Поскольку между ними было несколько метров, все успели насладиться подробностями этой сцены — полуголый великан, прыжками пересекающий комнату в направлении моего бедного, жалкого друга.

Дальше произошло нечто для всех неожиданное. Сторож не двинулся с места, не повёл и бровью, пока эта туша неслась на него через всё помещение, и когда тот уже был в нескольких сантиметрах, у сторожа в правой руке блеснул нож (в его нежной правой руке, не истерзанной сбором винограда). Нож остановился у Ганса на уровне бороды, на границе лохматого веника, тут он притормозил и сказал: это что ещё? что это за шутки? — по-немецки, Эрика вскрикнула, дверь открылась — та самая дверь, за которой находились Моника и маленький Удо, — нет, слегка приоткрылась, и скромненько выглянула голова (сама Моника там была, видимо, голая). Тогда сторож пошёл на Ганса, прямо в ту сторону, откуда тот прибежал, и (я хорошо разглядела, я близко стояла), приставив нож там, внутри бороды, он заставил его отступить. Мне показалось, что так они пересекали всю комнату вплоть до двери, хотя на самом деле прошли они только три шага, а может, и два, потом остановились, сторож опустил нож, посмотрел Гансу в глаза и затем повернулся спиной.

По мнению Хью в этот момент Гансу и следовало наброситься и скрутить сторожа, однако Ганс стоял как