Дикие сыщики - Роберто Боланьо

если он даст нам поставить палатки, их всё равно смоет, и привёл нас к коттеджу из досок и кирпича на другом конце кемпинга, странной конструкции, там было минимум восемь отсеков, там мы провели ночь. Из экономии Ганс и Моника спали в фургоне на пляже. В коттедже не было электричества, и сторож пошёл искать свечи в комнату, которая использовалась как подсобка. Он ничего не нашёл, нам пришлось обойтись собственными зажигалками. На следующее утро сторож появился в коттедже в сопровождении человека лет пятидесяти, с седыми курчавыми волосами. Переговорив со сторожем, человек сказал, что он хозяин кемпинга и разрешает нам побыть в коттедже неделю бесплатно.

Ближе к полудню приехал фургон. За рулём была Моника, Удо сидел на заднем сиденье. Мы сказали, что всё хорошо, пусть они переезжают сюда, нам разрешили остаться бесплатно, а места хватит на всех, но Моника сказала, что Ганс позвонил её дяде на юге Франции и что будет лучше отправиться прямо туда. Мы спросили, где Ганс, она ответила, что у него дела в Барселоне.

Ещё одну ночь мы пробыли в кемпинге. Утром появился Ганс и сказал, что всё решилось: мы можем поселиться в одном из домиков Моникиного дяди до начала сбора винограда и там подождать, лёжа на солнышке и наслаждаясь жизнью. Потом он отвёл в сторону Хью, Стива и меня и сказал, что Джона брать не нужно. Он просто дегенерат, — сказал он. К моему удивлению, Хью и Стив согласились. Я сказала, что мне безразлично, будет с нами Джон или уедет домой, но кто ему об этом скажет? Мы скажем как полагается, — ответил Ганс, — скажем все вместе. Я так устала от этого, что решила не принимать участия. Когда они уходили, я сообщила, что задержусь в Барселоне на пару дней, останусь у сторожа и подъеду в деревню через неделю.

Ганс не возражал, но, прежде чем уйти, посоветовал мне вести себя крайне осторожно. Скверный тип, сказал он. Кто, сторож? В каком смысле? Во всех, — ответил Ганс. Следующим утром я уехала в Барселону. Сторож жил в огромной квартире на Граи Виа, с матерью и другом матери на двадцать лет моложе её. Дом был обитаем лишь по кроям. Мать и любовник жили в комнате, выходившей во двор, в задней части дома, а в передней была комната с балконом, выходившим на Гран Виа, и там жил сторож. Между ними стояло не меньше шести пустых комнат, где среди пыли и паутины угадывалось былое присутствие прежних жильцов. В одной из этих комнат две ночи проспал Джон. Сторож спросил у меня, почему Джон не уехал с остальными, и, когда я объяснила, задумался и следующим утром привёл Джона с собой.

Потом Джон сел на поезд и уехал в Англию, а сторож взял выходные до конца недели, чтобы побыть со мной. Это были прекрасные дни. Вставали мы поздно, завтракали в кафе неподалёку, я брала чай, сторож — кофе (когда с молоком, а когда с коньяком), и принимались бродить по городу до тех пор, пока, падая от усталости, не возвращались домой. Конечно, не всё было гладко, и, самое главное, мне не хотелось, чтоб сторож тратил на меня деньги. Однажды мы были в книжном, и я спросила, какую книгу он хочет, купила и подарила. Это единственный подарок, который я ему сделала. Он выбрал антологию испанского поэта по имени Де Ори, это имя я запомнила.

Через десять дней я уехала из Барселоны. Огорож провожал меня на станции. Я дала ему свой адрес в Лондоне и адрес деревушки в Руссильоне, где мы будем работать, на случай, если он захочет приехать. И всё же, когда мы прощались, я думала, что уже больше его не увижу.

Особенно приятно было ехать в поезде, впервые одной за долгое время. Быть собой доставляло удовольствие. Образовалось время подумать о жизни, о планах, о том, чего я хочу, чего не хочу. Я сделала, можно сказать, внезапное открытие, что меня больше не пугает одиночество. В Перпиньяне я села на автобус, который выбросил меня на перепутье дорог, оттуда пешком пошла до Планеза, где, как предполагалось, я должна была встретиться с товарищами по путешествию. Я дошла, когда садилось солнце, зрелище холмов, покрытых глубокой коричневой зеленью виноградников, оказало на меня ещё более умиротворяющее воздействие. Впрочем, лица, окружившие меня в Планезе, не предвещали ничего хорошего. Вечером Хью ввёл меня в курс событий, произошедших за время моего отсутствия. Ганс по неизвестным причинам поссорился с Эрикой, и теперь они не разговаривают. Несколько дней Эрика со Стивом обсуждали вопрос отъезда, но теперь тоже поссорились, и планы бегства остались нереализованными. Маленький Уго опять заболел, отчего у Ганса с Моникой едва не дошло до драки. По словам Хью, Моника хотела отвезти Удо в больницу в Перпиньяне, а Ганс отказался, мотивируя тем, что в больницах не лечат, а только калечат. С утра Моника вышла опухшая — то ли плакала, то ли Ганс её поколотил. Маленький Удо, однако, выздоровел сам по себе, — может, помог отвар из трав, который ему приготовил и дал выпить отец. Что касается собственно Хью, то большую часть пребывания в этой деревне он провёл пьяный, винища навалом и всё забесплатно.

За ужином я не заметила среди товарищей по путешествию особо тревожных признаков напряжения, а на следующий день, будто ждали там только меня, начался сбор винограда. Большинство из нас резали грозди. Ганс и Хью работали носильщиками. Моника на грузовике отвозила виноград на кооперативную винодельню в деревне. Вместе с нами работали три испанца и две французские девушки, с которыми я сразу же подружилась.

Работа была изматывающая, и её единственное достоинство, вероятно, состояло в том, что к концу дня ни у кого не оставалось сил ругаться. А поводов для столкновения было достаточно. Как-то Хью, Стив и я сказали Гансу, что для роботы нужны ещё по крайней мере двое. Ганс был согласен, но нанимать людей ему было нельзя. Когда мы спросили, почему нельзя, он ответил, что договорился с дядей Моники собрать урожай силами нашей команды, одиннадцать человек и ни единым больше.

Вечером после работы мы шли на реку купаться. Вода холодная, зато достаточно глубоко, мы плавали и согревались. Потом отмывались с мылом, мыли голову и возвращались ужинать. Трое испанцев жили в другом домике и всё делали отдельно от нас, но иногда мы приглашали их ужинать. Две француженки жили в соседней деревне (там, где был кооператив)