Дикие сыщики - Роберто Боланьо

из кожи, четыре-пять книжек подмышкой. Он сразу как будто проснулся и упёрся в меня взглядом. Это был, без сомнения, он. Он подошёл, протянул руку. Очень странное рукопожатие. Было в нём что-то масонское, некий привет от мексиканского тайного братства. Странным образом будоражило само физическое ощущение рукопожатия, будто он подаёт не живую руку из плоти и крови, а некую реликвию, татуированное вместилище — чашу, ножны, сосуд. Но бог с ней, с рукой. Я сказал ему, пойдём погуляем, прекрасная ночь. Я сказал, погода стоит как летом. Он молча вышел за мной на поверхность. На минуту я испугался, что он так и будет всё время молчать. Я посмотрел на книжки, среди них была одна моя, «Эфирное дыхание», одна Клода Пелье, а другие, видимо, мексиканцев, о которых я даже не слышал. Я спросил, давно ли он в Париже. Давно, сказал он. По-французски он изъяснялся неважно. Я предложил перейти на английский, и он согласился. По улице Миромезниль мы дошли до квартала Сант-Оноре. Мы шли быстро, большими шагами, как будто очень торопимся к цели. Я не особо люблю ходить пешком, но в ту ночь мы быстрым темпом, не останавливаясь, прошли от квартала Сант-Оноре до улицы Буасси д'Англа, а оттуда до Елисейских полей, где снова повернули направо, дошли до авеню Черчилль и повернули налево, оставив за спиной многозначительную тень Гран-Пале, и, не замедляя шага, пошли в направлении моста Александра III-го, и всё это время мексиканец, на английском, который периодически делался невразумительным, излагал какую-то совершенно запредельную для моего понимания историю затерянных поэтов, затерянных журналов, затерянных произведений, о которых никто не слышал ни слова. История происходила на фоне каких-то калифорнийских пейзажей, а может быть, в Алабаме или в сопредельных мексиканских штатах, на местности воображаемой или реальной, выжженной солнцем и временем и лишённой всякого смысла, — по крайней мере, здесь, в Париже 70-х годов нашего века. Я сказал ему: вести с границ, где кончается цивилизованный мир. Он ответил: конечно, наверное так. Конечно-конечно. Тогда я сказал: так ты действительно не знаешь «Вопросительных знаков»? Он ответил, нет. Я сказал: обязательно послушай, хорошая группа. Но на самом деле мне просто нечего было сказать.

8

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Я сказал, ребята, мескаль «Лос Суисидас» кончился, это неопровержимый суровый факт, не сходить ли кому-нибудь за бутылочкой «Саусы»? Мексиканец сказал, я пойду, Амадео, и уж сорвался к дверям, когда я его остановил: минуточку, деньги возьми. А он мне, не бери в голову, Амадео, наша очередь угощать — вот какие славные ребята! Я только ему объяснил, как идти: по Венесуэле до Бразилии, а там направо, до улицы Гондурас, потом площадь Санта Катарина, налево на Чили и снова направо, в сторону рынка Ла Лагунилла, но не доходя, там на левой стороне бар «Ла Гереренсе», рядом с хозяйственным «Хороший вкус», не заблудишься, а в «Гереренсе» сказать, от меня, сказать, писец Амадео Сальватьерра прислал, чтоб они поживей там. Сам я принялся перебирать бумаги, а второй парнишка занялся моей библиотекой. Я, конечно, за ним не следил, краем уха только слушал, как он подойдёт, вынет с полки книжку, поставит обратно. Даже когда он проводил пальцем по корешкам, было слышно! Смотреть за ним я не смотрел — я снова присел, убрал деньги назад в кошелёк, стал просматривать старые, пожелтевшие бумаги… Как же руки тряслись! Да, под старость уже и не выпьешь как следует, голову-то наклонил, а глаза ничего и не видят, только слышно, как этот чилиец ходит вдоль шкафа, тишина, аж его указательный палец поскрипывает по обложкам (или мизинцем он их протирал?), дотошный парень такой, всё ему надо, вот поди ж ты, все книжки мои перещупал, всю мою рухлядь, и звук приятный такой, усыпляющий — живое по картону, по кожаным корешкам. Действительно, клонило в сон, глаза сами собой закрывались (или я уже и сидел с закрытыми?), передо мной кружилась площадь Санто Доминго с портиками, улица Венесуэлы, Дворец инквизиции, погребок «Две звезды» на улице Лорето, кабачок «Севильянас» на Хуста Сьерра, ещё один, «Ми Офисина» (мой офис) на Мисьонеро недалеко от Пино Суарес, куда раньше не пускали женщин, собак и мужчин в форме. Одну! Одну туда женщину и пускали, и вот я смотрел, как она ещё раз идёт по этим улицам, по Лорето, по Соледад, по Коррео Майор, по Монеде, быстро переходит дорогу в районе Сокало… Ах, что за зрелище, женщина двадцати с небольшим, в двадцатые — с небольшим — годы, торопливо пересекающая дорогу, словно опаздывает на свидание или бежит на работу, скромно одетая, но в то же время изящная, волосы цвета воронова крыла, прямая спина и не то чтобы длинные ноги, но с той невыразимой грацией, что есть у всех молодых женщин, будь они стройные, толстые или худые, эти милые, решительно топочущие ножки в туфельках без каблука или с каблуком, но очень низеньким, тоже дешёвых, но изящных и, во всяком случае, очень удобных, словно специально сделанных для того, чтобы не опоздать на свидание или на службу, хотя мне точно известно, что она торопится не на свидание и не на службу. Тогда куда же? Или она никуда не торопится, она просто так ходит всегда? Вот она перешла Сокало и идёт по Монте де Пьедад до Такубы, где столпотворение густеет, и так быстро ей идти не дают, пробирается по Такубе, там на минуту толпа скрывает её от моего взора, но потом она снова появляется, вот она уже шагает в сторону Аламеды, а может быть, остановится раньше, может быть, ей на центральный почтамт, потому что теперь я в руках её различаю кипу бумаг, может, она несёт письма, но в здание почтамта она не входит, а всё-таки доходит до Аламеды и там замедляется, — кажется, перевести дух, — и снова идёт в том же темпе, по парку, под деревьями, я как ясновидящий, только прошлого, а не будущего, я вижу прошлое Мехико и спину той женщины, удаляющейся в моём сне, и спрашиваю у неё: ты куда, Сесария? Куда держишь путь, Сесария Тинахеро?

Фелипе Мюллер, бар «Сентрико», ул. Тайере, Барселона, январь 1978 года. Для меня 1977-й остался в памяти как год, когда я стал жить со своей девушкой. Нам было по двадцать лет. Мы нашли квартиру на улице Тайере и в ней поселились. Я работал корректором в